Skip to content
Псой Короленко Джесси Рассел

Воронин выявил немалое число "единиц хранения", красноречиво повествующих о буйном и жестоком стародворянском клане Струйских, к которому принадлежал и поэт - незаконный сын беззаконного Леонтия Струйского, ужаснувшего своим "жестоким бой-ством" даже видавшую виды Пензенскую палату уголовного суда. Леонтий Николаевич Струйский, недальний родственник смолянки Струйской, воспетой художником Рокотовым и поэтом Заболоцким, розгами и поленом насмерть забил своего дворового человека, за что - случай по тем временам редчайший - был лишен всех чинов и дворянства и сослан в Сибирь.

Медлительную и отнюдь не обремененную человеколюбием пензенскую юстицию подтолкнуло лишь либеральное негодование тамошнего гражданского губернатора, опального М. Сперанского, чей реформаторский пыл еще не совсем остыл в арктической ночи тогдашней российской провинции Документы, связанные с Полежаевым, хранятся и во многих военно-исторических собраниях.

Но вот что знаменательно: Рузаевки, неуклюже скрывающая "барский грех", бесчисленные "ябеды" между "родителем" Леонтием Струй-ским и "отцом" Иваном Полежаевым, саранским мещанином, который, покрывая этот "грех", за известную мзду усыновил Александра, а затем, по-видимому, постоянно и безуспешно пытался увеличить эту мзду до его последнего часа, когда была получена "высочайшая конфирмация пожалования наград нижним чинам, разжалованным в сие звание за проступки", производившая в офицеры поэта, уже агонизирующего в солдатском лазарете.

Старший современник Полежаева, благополучно его переживший, князь-драматург А. Шаховской жаловался, что в отличие от древних, бытие которых было сплошь публичным, протекавшим вечно на людях, современник совершенно погружен в частную жизнь, наглухо отторженную от жизни общей. Но уж во всяком случае по-лежаевское бытие было трагически-неизбывно публичным, лишенным даже намека на частную жизнь, открытое всем ветрам и дуновениям самовластия.

На Полежаеве, еще младенце, навсегда остановился и застыл мертвящий зрачок самодержавно-бюрократической Горгоны. Каждый "нефрунтовый" шаг поэта, заживо замурованного за толстенными стенами николаевских казарм, немедленно протоколировался во всевозможных "рапортах" и "формулярах", переводился на их чудовищный косноязычный жаргон, многократно отзывался во всех полицейских инстанциях империи - от Третьего отделения до разных его доброхотов, изводивших поэта своими наветами.

Любой архивный документ о Полежаеве по своей патетике, прорывающейся сквозь чиновничью заумь, равен трагедии Судьба меня в младенчестве убила! Не знал я жизни тридцать лет, писал Полежаев, обращаясь к шестнадцатилетней Екатерине Бибиковой, доброй и умной девушке, из "младых граций Москвы", вызвавшей у него глубокое и, увы, безответное чувство.

Эти строчки были написаны летом года. То была единственная счастливая пауза в страшной жизни поэта. Отставной полковник Бибиков привез его, истерзанного солдатчиной, душевным одиночеством и алкоголем, в свое зарайское имение.

Семья Бибиковых окружила страдальца вниманием и заботой. Полковник написал графу А. Бенкендорфу, бывшему тогда чем-то вроде вице-императора, письмо, в котором "как христианин, как отец семейства и, наконец, как литератор" умолял того "возвратить несчастного обществу и литературе". Но судьба и здесь продолжала убивать поэта Дотошные исследователи спустя столетие установили, что и это письмо, оставленное, впрочем, без последствий, и анонимный донос на Полежаева, поступивший в Третье отделение в июле года и сыгравший столь роковую роль в его жизни, писаны одной и той же рукой - рукой человеколюбивого Ивана Петровича Бибикова, жандармского полковника.

Этот жестокий психологический парадокс, по счастью, так и остался неизвестным поэту, но он дает достаточное представление о том, как именно судьба убивала Александра Полежаева, начиная с младенчества. Даже единственный полуофициальный документ, казалось бы, согретый явным сочувствием поэту, и тот отбрасывает зловещую полицейскую тень!

Жизнь поэта, а в особенности поэта русского, вообще была нелегка. Полежаев, пожалуй, лишь наиболее резкий случай в истории русской поэзии, уничижение, а то и попросту уничтожение которой на протяжении всего "петербургского периода" было постоянным и твердым правилом "хозяев жизни": Тредиаковского они просто били, Сумарокова вышучивали и дразнили, Пушкина интригами привели на Черную речку, Лермонтова - к подножию Машука, Ивана Сергеевича Тургенева, словно пьяного буяна, посадили на "съезжую" за восторженную статью о Гоголе Словом, необыкновенные трудности условий тогдашнего поэтического существования - дело обыкновенное.

Но они не только в неких внешних обстоятельствах, - скажем, в ярости и коварстве вельмож или в жестокости и скудоумии их присных - они и в самой стихии поэтического творчества, в самом веществе поэзии, подчас чрезвычайно вязком и неподатливом. Писать стихи трудно - об этом свидетельствует монблан черновиков, накопленных мировой поэзией. И при их внимательном и "системном" рассматривании оказывается, что едва ли не самая главная трудность - это всегдашняя угроза чрезмерного подчинения поэта мощной и не всегда благой силе уже отложившихся пожалуй, даже "слежавшихся" поэтических образцов, обаянию неких, давно успокоившихся поэтических стихий.

Инерция предшествующего движения литературы, разумеется, весьма естественным образом должна сказываться на последующем поэтическом явлении, но подчас она превращается и в немалое бремя для него, ограничивающее, а то и попросту останавливающее новое художественное начинание.

В истории мировой литературы последних столетий случалось, и довольно часто, когда художническая инициатива явно пасовала перед такой инерцией и поэтическое творчество из собственно творчества преломлялось в послушное, полумеханическое воспроизведение литературных образцов, наработанных предшествующей эпохой. Сразу же заметим, что мы говорим именно о литературе нового времени, а не о средневековой словесности, для которой следование некоему, в столетиях затвердевшему канону было делом и естественным и почетным.

Сказанное выше помогает понять некоторые существеннейшие стороны поэзии Александра Ивановича Полежаева. На первый взгляд ключевые, бесконечно трагические события его биографии не всегда получали подлинно убедительное художественное воплощение в его поэзии, не всегда сохраняли в ней свое немыслимое, нечеловеческое напряжение. Возможно, поэтому и принято было некогда говорить о нем как о явлении едва ли не второстепенном.

Так, Фет однажды зло назвал его "мало талантливым мальчиком", а Блок и того резче - "плохим поэтом". Полагаем, что это - одно из нередких в истории литературы отклонений читательского зрения, не вовсе чуждых даже большим художникам. На самом деле итоговую, общую оценку Полежаеву следует давать не по пятибалльной, а по другой, менее элементарной системе Да, у Полежаева далеко не все равноценно и равносильно, но вто свидетельствует вовсе не о малой одаренности, а о сложнейшей, многотрудной ситуации, в которой пребывала Муза поэта.

И дело не только в том, что она была замучена ружейными приемами и многодневными переходами, Полежаев как поэт начинает в русской поэтической системе - х годов, которую подчас неточно называют "пушкинской", - системе, превосходно отработанной, на редкость цельной и слаженной, но именно в силу этой слаженности постоянно заставляющей поэтов прибегать к неким общим местам, более или менее выразительным словесным формулам и блокам.

Удивительную по емкости и точности пародийную модель такой поэзии представил Пушкин в предсмертных стихах Ленского. При всем своем бесспорном обаянии эта поэзия была основана на достаточно ограниченном историческом и жизненном опыте что опять же с беспощадной зоркостью подметил Пушкин в своем герое.

У Полежаева уже был другой опыт, гораздо более страшный, гораздо более приблизившийся к реальности, но поэт по некоей инерции подчас прибегал к его чрезмерно традиционной, усредненно-влегической аранжировке. Страшное и жуткое Полежаевской биографии гак, поэт в кандалах и наручниках провел год в подземной тюрьме вблизи Сухаревой башни нередко запрятано у него за эстетически состарившимся слогом.

Уже в злейшей чахотке, на самом дне человеческого отчаяния, Полежаев подчас писал совершенно слогом Ленского:. Даже сюда, в эту исповедь умирающего в Лефортовском "гош-питале" поэта, вкралась осмеянная Пушкиным "туманная даль", эта обязательная составная элегического "климата" Не исключено, что А. Блока раздражала именно эта сторона Полежаевской поэзии - известная робость в попытках заговорить о страдании своим, ни на кого не похожим голосом.

И тем не менее не будем спешить с чрезмерно суровой оценкой упомянутой "поэтической системы". Думается, что такая оценка несправедлива. Вот стихи, обычно в современных изданиях печатающиеся рядом, "Звезда", "Букет", "Наденьке", маленькая триада поэзии тождества. Любая их строчка стекала с пера решительно всех поэтов, старших и младших современников Полежаева.

Проще всего отмахнуться от них и раскрыть книгу на шедеврах, которых у этого поэта действительно не так уж много. Гораздо сложнее и важнее услыхать негромкую, но бесконечно нежную музыку именно этих стихов.

Полежаев от чистого сердца подхватывает, казалось бы, запетое:. В этих строчках нет ни одной, так или иначе не прозвучавшей и до Полежаева, и после Полежаева их эхо отчетливо слышно и в знаменитейшем булаховском романсе, также обращенном к звезде, - "твоих лучей неясной силою Но это-то и сообщает им некую "неясную" и в то же время ощутимую лирическую силу, ведущую читателя к "означаемому" ими чувству, согласному с миром, с его наиболее высокими проявлениями.

Тогдашняя поэзия может раскрыться нашему современнику лишь по выявлении запрятанного в ней бесконечно искреннего чувства, выраженного удивительно похожим поэтическим языком. Долго сидел он неподвижно на том же месте, взирая на тихое теченье ручья, уносящего несколько поблеклых листьев и живо представлявшего ему верное подобие жизни - подобие столь обыкновенное".

Это - из "Дубровского", из эпизода, рисующего состояние героя, вследствие которого "страшные мысли рождались в уме его", мысли, уже предвосхищающие петербургские ужасы Достоевского. Река жизни может бесследно унести последнее, а вот против тысячелетней метафоры она бессильна.

Итак, наш современник, читая антологические, альманашные, альбомные и т. В упомянутых и других такого же толка стихах Полежаев озвучивает некое простое, цельное, искреннее чувство, - вместе со всем хором русских поэтов. Но ведь был и другой Полежаев.

Впрочем, доказывать бытие этого Полежаева нет особенной необходимости, так как массовому читателю знаком, по преимуществу, именно он. Полежаев хотя и не всегда, но находил художественные средства, точно интонирующие его бесконечно трагический опыт солдата, узника, жертвы, поэтические формы, убедительнейше закрепляющие этот опыт.

В сущности, едва ли не все им сочиненное колеблется между старым, даже застарелым, и новым, дотоле в русской литературе невиданным. Новое, трагическое знание о мире здесь исподволь просачивается в художническое сознание, приверженное тем или иным нормативам и формулам.

Невозможно в одной статье представить хотя бы некоторые сугубо специальные скажем, языковые, стилевые и проч. Зато и без специальных комментариев очевидны его мощные последствия, когда художественная мысль, не отягощенная манерой, уже чуждой поэту, внезапно, путем едва заметных лексических, синтаксических или метрических сдвигов, сливается с наиглавнейшим чувством, завладевшим им после катастрофы с "Сашкой" [Поэма "Сашка" написана в г.

По доносу жандармского полковника И. Бибикова, осуществлявшего секретный надзор за московскими литераторами и студентами, поэт был доставлен к Николаю I. С полным основанием усмотрев в поэме "следы, последние остатки" декабристских веяний, царь лично распорядился определить Полежаева унтер-офицером в Бутырский пехотный полк под "самый строгий надзор", что явилось началом Полежаевской "солдатчины", в дальнейшем все более отягчавшей жизнь поэта новыми гонениями и карами.

И вот тогда-то Полежаев, автор "Песни пленного ирокезца", "Негодования", "Цыганки", "Грешницы" и других столь же прекрасных стихов, и обретает свой неповторимый голос в большой поэзии, свое незаместимое место в ней. В этих стихах блистательно совершается и завершается трудная работа поэта по созданию "клишированных, уже бесспорно и неотчуждаемо своих образов, своего внутреннего мира, его разных состояний - от смятения и ужаса до того, что покойный французский писатель Андре Маль-ро называл героическим пессимизмом.

Полежаев строит именно такие образы, отмеченные своим видением мира даже на таком материале, который по самой своей фактуре, по своей суровой принудительности не располагал к подобной свободе. Первые шаги навстречу психологической и житейской правде поэт сделал в пародийном "Сашке", стяжавшем автору немалую известность и вызвавшем также большую беду. Но при всей ее незрелости она отмечена одним неоспоримым достоинством: Кукольника, как-то заявившего, чго, вели государь ему стать акушером, он немедленно подчинится высочайшей воле.

Разумеется, это еще та мировоззренчески непроясненная и неоформленная свобода, которая покамест не знает, что делать с собой, и поэтому щедро тратится на кабацкие потасовки и своего рода "сексуальную революцию" в ее ранней редакции, но в ней уже явлен, по выражению Радищева, не раб, но человек. Один герой Томаса Манна говорил, что немецкая революция прошлого века - студенческий разгул мировой истории. Высочайший рецензент "Сашки" также своевременно понял, что студенческий разгул вполне может предварить политическую оппозицию.

Но "Сашка" не только погубил своего создателя, но и достаточно уверенно повел его в сторону реализма. И в пародийном "Сашке", и в превосходной кавказской поэме "Эрпели" которая явно предвосхищает суровый реализм лермонтовского "Валерика" , и я ряде других произведений Полежаев делает смелый шаг навстречу предметной, вещной точности, которая сослужила немалую службу русской поэзии, размывая ее условное, дореалистическое письмо - х годов, ее синтаксические и лексические формулы-штампы.

В сущности, это были скромные, но уже бесспорные успехи новой, реалистической поэтики, нового взгляда на мир, подготовившего грядущие триумфы русского реализма. Так, общеизвестно влияние Полежаева на Лермонтова. Необходимо лишь добавить к сумме многочисленных полежаевских аллюзий у Лермонтова то, что Печорин "Фаталиста", напряженно размышляющий о соотношении в человеческом поведении свободы и несвободы "предопределение" , почти дословно воспроизводит, то есть переводит прозой весьма сходные полежаевские мысли из шестой главки трагического "Арестанта".

Те или иные нотки Полежаева слышны, впрочем, на всем пространстве русской литературы прошлого века - от "Медного всадника" до кавказской прозы Толстого. Стендаль писал, что подлинное искусство живет страстями, - поэзия Полежаева полыхает ими.

Это - то, что должно остаться с читателем навсегда, то, от чего у него всегда будет перехватывать дыхание. Вот поразительная "Песнь погибающего пловца", возникшая как бы на руинах других, малоудавшихся "песен" поэта, стилизованных то под традиционный романс, то под "русскую песню", как ее понимали в то время. В этом удивительном стихотворении, как и в пушкинских "Бесах", слышен непрекращающийся, поистине космический гул разбушевавшихся стихий, грозящих человеческой малости, вселенский треск и грохог, перекрывающий "песнь погибающего пловца".

Здесь предстает устрашающий образ обезумевшего мира, мимоходом погребающего хрупкую ладью с "бесприютным странником", мира, расплескивающего остатки обесцененной, неудавшейся жизни. Здесь Полежаев нашел наиточнейшее художественное соответствие тому "морю бед", в котором он плавал "с юных лет" - традиционнейшие, тысячелетние образы разгулявшейся стихии и гибнущего в ней челнока поэт поверяет напряженнейшим личностным чувством, с помощью изощренной звукописи, как бы "сонатной формы" столь же изощренной композиции, трагической другого слова не найти , рвущей мысль и чувство цезуры, сопрягает их со своим "опытом", накопленным на самых дальних кругах николаевско-имперского ада.

Поразительно также то, как в этом стихотворении древняя аллегория моря и ладьи внезапно "опредмечивается", облекается ревущей плотью реального моря, а через точное маринистическое письмо поэта просвечивает его безысходная "сухопутная" ситуация. Леонид Андреев сравнил значение литературы для истории с подвигом радиста "Титаника", который до последней секунды передавал сигналы "SOS".

Наиболее сильная часть Полежаевской поэзии также совмещает в себе катастрофу и нескончаемые сигналы о ней. Тем самым Полежаев спасал не столько себя, сколько идею человека, косвенным образом утверждая необходимость нового, справедливого и доброго мира, слабый образ которого предстает в его чудных и хрупких стихах-игрушках.

Гроб с его телом, обглоданным в госпитальном морге крысами, опустили среди безымянных нищих могил Семеновского кладбища. Там без камня и креста - он и затерялся Но остались стихи Полежаева, мощно вырывающиеся из эстетической усредненности, стихи, упрямо воюющие за бессмертие и завоевывающие его Александр Иванович Полежаев Стихотворения В книгу стихотворений замечательного русского поэта Александра Ивановича Полежаева , по другим данным - вошли избранные лирические, гражданские, философские, сатирические стихи, а также отрывки из поэмы "Эрпелн".

Песнь горского ополчения Имениннику Духи зла "Судьба меня в младенчестве убила!.. Не искры яхонта в вине, Но смерть, секира и колеса Всегда мне грезились во сне! Александр Полежаев I Архив, если вспомнить специальный термин, это как бы долговременная память истории и культуры, местообитание некогда живых человеческих страстей, отбушевавших свое, отвердевших в документе. II Жизнь поэта, а в особенности поэта русского, вообще была нелегка.

Уже в злейшей чахотке, на самом дне человеческого отчаяния, Полежаев подчас писал совершенно слогом Ленского: И я зловещий мой удел, Неотразимый, неизбежный, В дали, туманной усмотрел Полежаев от чистого сердца подхватывает, казалось бы, запетое: Она взошла, моя звезда, Моя Венера золотая; Она блестит, как молодая В уборе брачном красота! Пустынник мира безотрадный, С ее таинственных лучей Я не свожу моих очей В тоске мучительной и хладной.

Моей бездейственной души Не оживляя вдохновеньем, Она небесным утешеньем Ее дарит в ночной тиши. Какой-то силою волшебной Она влечет меня к себе Быстро волны ручейка Мчат оторванный цветок; Видит резвый мотылек Листик алого цветка, Вьется в воздухе, летит, Ближе Ветер волны колыхнул И цветок на дне лежит Где же, где же, мотылек, Роза нежная твоя?

Ах, не может для тебя Возвратить ее поток!.. III Но ведь был и другой Полежаев. I Вот мрачится Свод лазурный! Вот крутится Вихорь бурный! Ветр свистит, Гром гремит, Море стонет Путь далек Тонет, тонет Мой челнок! Глубь без дна Смерть верна! Как заклятый Враг грозит, Вот девятый Вал бежит!.. Лет за десять до гибели поэт писал о своей будущей могиле: И нет ни камня, ни креста.

Ни огородного шеста Над гробом узника тюрьмы Жильца ничтожества и тьмы И догорай, Не померкая! Могу ли я, в моей ли власти Злодея милого забыть? Крушись, терзайся, жертва страсти! Удел твой - слезы лить: В какой пустыне отдаленной, В какой неведомой стране Сокрою стыд любви презренной! Везде все скажет мне: Одна, чужда людей и мира, При томной песне соловья, При легком веяньи зефира Невольно вспомню я: Он удалился - все свершилось!

Минувших дней не возвратить. Как призрак, счастие сокрылось Зачем мне больше жить? Улыбкою радость И счастье дарит; Но счастия сладость Лилеты бежит. Не лестны унылой Толпы женихов, Не радостны милой Веселья пиров.

В кругу ли бывает Подруг молодых И томность сияет В очах голубых; Одна ли в приятном Забвеньи она Везде непонятным Желаньем полна; В природе прекрасной Чего-то ей нет, Какой-то неясный Ей мнится предмет: Невольная скука Девицу крушит, И тайная мука Волнует, томит.

Ведь это - любовь. Попались вы под суд и причет весь церковный! За чепчики, за блонды, кружева, За то, что и у вас завита голова, За то, что ходите вы в шубах и салопах, Не в длинных саванах, а в нынешних капотах, За то, что носите с мирскими наряду Одежды светлые себе лишь на беду, А ваши дочери от барынь не отстали: В корсетах стиснуты, турецки носят шали, Вы стали их учить искусству танцевать, Знакомить с музыкой, французский вздор болтать.

К чему отличное давать им воспитанье? Внушили б им любить свое духовно званье, К чему их вывозить на балы, на пиры? Учили б их варить кутью, печь просвиры. Коль правду вам сказать, вы, матери, неправы, Что глупой модою лишь портите их нравы. Вот они, пускаясь в шумный мир, Глядят уж более на фрак или мундир Не оттого ль, что их по моде воспитали, А грамоте учить славянской перестали? Бывало, знали ль вы, что значит мода, вкус? А нынче шьет на вас иль немец, иль француз.

Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у: Вот скоро Фотий сам с вас мерку нову снимет, Нарядит в кофты всех, а лишнее все скинет. Вот скоро, дайте лишь собрать владыкам ум, Они вам выкроят уродливый костюм!

Задача им дана, зарылись все в архивы. В пыли отцы, в поту! Один забрался в даль под Авраамов век Совета требовать у матушек Ревекк, Другой перечитал обряды назореев, Исчерпал Флавия о древностях евреев, Иной всей Греции костюмы перебрал, Другой славянские уборы отыскал. Собрали образцы, открыли заседанье И мнят, какое ж дать поповнам одеянье, Какое - попадьям, какое - детям их?

Но спор возник у них: Столь важное для всех, столь чрезвычайно дело Возможно ль с точностью определить так смело? Без споров обойтись отцам нельзя никак, Иначе попадут в грех тяжкий и просак.

О чем же этот спор? Ходить ли попадьям в материи бумажной, Иметь ли шелковы на головах платки, Носить ли на ногах Козловы башмаки? Чтоб роскошь прекратить, столь чуждую их лицам, Нельзя ли обратить их к древним власяницам; А чтоб не тратиться по лавкам, по швеям, Не дать ли им покров пустынный, сродный нам?

Нет нужды, что они в нем будут как шутихи, Зато узнает всяк, что это не купчихи, Не модны барыни, а меж церковных жен. Беда вам, матушки, дождались перемен! Но успокойтесь, страх велик лишь издали бывает: Вас Шаликов своей улыбкой ободряет: Молчите, говорит, я сам войду в синод, Представлю свой журнал, и, верно, в новый год Повеет новая приятная погода Для вашей участи и моего дохода.

Как ни кроить убор на вас святым отцам, Не быть портными им, коль мысли я не дам. Природа в сладостном покое; Едва блестит светило дня; В туманах небо голубое. Печальной думой удручен, Я не вкушу отрады ночи И не сомкнет приятный сон Слезой увлаженные очи. Как жаждет капли дождевой Цветок, увянувший от зноя, Так жажду, мучимый тоской, Сего желанного покоя. Мальвина, радость прежних дней! Мальвина, друг мой несравненный! Он жив еще в душе моей, Твой образ милый, незабвенный.

Так всюду зрю его черты: В луне задумчивой и томной, В порыве пламенной мечты, В виденьях ночи благотворной. Твоя невидимая тень Летает тайно надо мною; Я зрю ее - но зрю, как день За этой мрачной пеленою Я с ней - и от нее далек. И легкий ветер из долины Или журчащий ручеек Мне голос сладостный Мальвины! Я с ней - и блеска сих очей, На мне покоившихся страстно, В сияньи радужных лучей Ищу в замену я напрасно; Я с ней - и милые уста Целую в розе ароматной; Я с ней и нет - и все мечта, И пылких чувств обман приятный!

Как светозарная звезда Мальвина в мире появилась, Пленила мир - и навсегда Звездой падучею сокрылась. Младая дева вечный мир Вкусила в мгле уничтоженья.

Не длинный ряд аюипажёй, Не черный флер и не кадилы В толпе придворных и пажей За ней теснились до могилы. Простой дощатый гроб Несли чредой ее подруги, И без затейливой услуги Шел впереди приходский поп. Семейный круг и в день печали Убитый горестью жених, Среди ровесниц молодых, С слезами гроб сопровождали.

И вот уже духовный врач Отпел последнюю молитву, И вот сильнее вопль и плач И смерть окончила ловитву! Звучит протяжно звонкий гвоздь, Сомкнулась смертная гробница И предалась, как новый гость, Земле бесчувственной девица Я видел все; в немой тиши Стоял у пагубного места И в глубине моей души Сказал: Мне приходили в это время На мысль невинные мечты, И грусти сладостное бремя Принес я в память красоты.

Я знал ее - она, играя, Цветок недавно мне дала, И вдруг, бледнея, увядая, Как цвет дареный, отцвела. Как новый Брут, Он носит меч, Чтоб когти сечь. Он быстр, как взор, И пуст, как вздор. И удивит И насмешит. Чем больше бьют, Тем больше жнут, Что вилы в бок, То сена клок!

А без побой Вся русь хоть вой И упадет И пропадет! Сила горней росы, Как божественный зов, Их младые красы И крепит и растит.

Что ж, кропинки дождя, Ваш бальзам не живит Моего бытия? Что в вечерней тиши, Как приятный обман, Не исцелит он ран Охладелой души? Ах, не цвет полевой Жжет полдневной порой Разрушительный зной: Сокрушает тоска Молодого певца, Как в земле мертвеца Гробовая доска Я увял - и увял Навсегда, навсегда! И блаженства не знал Никогда, никогда!

И я жил - но я жил На погибель свою Буйной жизнью убил Я надежду мою Не расцвел - и отцвел В утре пасмурных дней; Что любил, в том нашел Гибель жизни моей. Навсегда решена С самовластьем борьба, И родная страна Палачу отдана.

Дух уныл, в сердце кровь От тоски замерла; Мир души погребла К шумной воле любовь Я надежду имел На испытных друзей, Но их рой отлетел При невзгоде моей. Всем постылый, чужой, Никого не любя, В мире странствую я, Как вампир гробовой Мне противно смотреть На блаженство других И в мучениях злых Не сгораючи, тлеть Не кропите ж меня Вы, росинки дождя: Я не цвет полевой; Не губительный зной Пролетел надо мной!

Убитый роком своенравным, Я вяну жертвою страстей И угнетен ярмом бесславным В цветущей юности моей! Любовь к прекрасному, природа, Младые девы и друзья И ты, священная свобода, Все, все погибло для меня! Без чувства жизни, без желаний, Как отвратительная тень, Влачу я цепь моих страданий И умираю ночь и день!

Порою огнь души унылой Воспламеняется во мне, С снедающей меня могилой Борюсь, как будто бы во сне; Стремлюсь, в жару ожесточенья, Мои оковы раздробить И жажду сладостного мщенья Живою кровью утолить!

Уже рукой ожесточенной Берусь за пагубную сталь, Уже рассудок мой смущенный Забыл и горе и печаль!.. Но цепь порабощенья Гремит на скованных ногах, И замирает сталь отмщенья В холодных, трепетных руках! Как раб испуганный, бездушный, Тогда кляну свой жребий я И вновь взираю равнодушно На цепи Снового царя. Уснули радость и печаль И все заботы света; Для всех таинственная даль Завесой тьмы одета.

Один свирепый рок Чужд мира и покоя, И столько ж страшен и жесток В тиши, как в вихре боя. Ни свежей юности красы, Ни блеск души прекрасной Не избегут его косы, Нежданной и ужасной!

Он любит жизни бурной шум, Как любят рев потока, Или как любит детский ум Игру калейдоскопа. Драгоценный чертог И блестит и горит, И земной полубог Пир устроить велит. Золотая волна Дорогого вина Нежит чувства и кровь; Звуки лир, юных дев Сладострастный напев Возжигают любовь. Упоен, восхищен, Царь на троне сидит И торжественный трон И блестит и горит Вдруг неведомый страх У царя на челе, И унынье в очах, Обращенных к стене.

Умолкает звук лир И веселых речей, И расстроенный пир Видит ужас очей! Огневая рука Исполинским перстом, На стене пред царем, Начертала слова И никто из мужей И царевых гостей, И искусных волхвов Силы огненных слов Изъяснить не возмог. И земной полубог Омрачился тоской И еврей молодой К Валтасару предстал И слава прочитал: Вот слова на стене; Волю бога небес Возвещают оне. Град у персов в руках Смысл сере дней черты; Фарес - третье - гласит: Изумлен, Царь не верит мечте; Но чертог окружен, И - он мертв на щите!..

Равнодушно они Для забавы детей Отдирать от костей Будут жилы мои! Обругают, убьют И мой труп разорвут! Не скажу ничего, Не наморщу чела моего! И, как дуб вековой, Неподвижный от стрел, Неподвижен и смел, Встречу миг роковой И, как воин и муж, Перейду в страну душ. Перед сонмом теней воспою Я бесстрашную гибель мою. И рассказ мой пленит Их внимательный слух, И воинственный дух Стариков оживит; И пройдет по устам Слава громким делам.

И рекут они в голос один: Но, как дуб вековой, Неподвижный от стрел, Я недвижим и смел Встречу миг роковой! В час полуночи молчаливой, При свете сумрачной луны, Из подземельной стороны Исходит призрак боязливый. Бледно, как саван роковой, Чело отверженца природы, И неестественной свободы Ужасен вид полуживой. Унылый, грустный, он блуждает Вокруг жилища своего И - очарован - за него Переноситься не дерзает.

Следы минувших, лучших дней Он видит в мысли быстротечной, Но мукой тяжкою и вечной Наказан в ярости своей, Проклятый небом раздраженным, Он не приемлется землей, И овладел мучитель злой Злодея прахом оскверненным. Игра страстей, Живой стою при дверях гроба, И скоро, скоро месть и злоба Навек уснут в груди моей! Кумиры счастья и свободы Не существуют для меня, И, член ненужный бытия, Не оскверню собой природы! Мне мир - пустыня, гроб - чертог! Сойду в него без сожаленья, И пусть за миг ожесточенья Самоубийцу судит бог!

В угождение уроду Я отправлен в каземат. И мечтает блинник сальный В черном сердце подлеца Скрыть под лапою нахальной Имя вольного певца. Но едва ль придется шуту Отыграться без стыда: Я - под спудом на минуту, Он - в болоте навсегда. Hugo [Раньше чем должно, я возвращаюсь в бой; Но таково твое желанье, друг! Твоя рука меня разбудила; ведь это ты сказал мне: Не симпатия двух сердец Святого дружества венец В счастливой жизни нам вила И друг для друга родила. Быть может, раз сойтись с тобой Мне предназначено судьбой И мы сошлись Ты - в красоте Цветущих дней, я - в наготе Позорных уз Добро иль зло Тебя к страдальцу привело, Боюсь понять Уму свирепому она И ненавистна и смешна!

Быть может, ветренник младой, Смеясь над глупой добротой, Вменяя шалости в закон И быстрым чувством увлечен, Ты ложной жалостью хотел Смягчить ужасный мой удел Иль осмеясь мою тоску; Быть может, лестью простаку Желал о прежнем вспомянуть И беспощадно обмануть Но пусть, игралище страстей, Я буду куклой для людей, Пусть их коварства лютый яд В моей груди умножит ад И ты не лучше их ничем Не знаю сам, за что, зачем Я полюбил тебя Твой взор Не есть несчастному укор.

Твой голос, звук твоих речей Мне мил, как сладостный ручей Биография Судьба Александра Ивановича Полежаева сложилась трагически, и, если будет корректно так сказать, по-глупому. До сих пор не утихают споры: Так или иначе, Полежаев скончался всего лишь в 33 года, 16 28 по новому стилю января года.

Причиной тому стали последствия заключения на гауптвахте. Именно стихи Александра Полежаева сыграли роковую роль в его судьбе — и тем более важен тот факт, что они до сих пор популярны.

Жизнь до ссылки Александр Иванович родился 30 августа 11 сентября по новому стилю года в Пензенской губернии, и был незаконным сыном местного помещика Струйского. Фамилию он получил от отчима — мать будущего поэта, крепостная крестьянка, получила свободу и вышла замуж вскоре после рождения Александра. Семейное счастье, впрочем, было недолгим. В году отчим классика пропал без вести, а через два года скончалась мать — в итоге воспитывал Полежаева дальний родственник, да и то лишь благодаря хлопотам отца.

Струйский и ещё раз сыграл важную роль в жизни Александра Полежаева: В году Полежаев становится студентом а точнее, вольнослушателем этот прославленного учебного заведения. Александр Полежаев стихи начал писать именно в этот период. Прежде, чем некий полковник Бибиков этот человек ещё появится в судьбе поэта написал донос, стихи Александра Полежаева впервые были опубликованы — точнее, речь шла о переводе произведение де Ламартина.

Александра отдают в унтер-офицеры в Бутырский пехотный полк по личному распоряжению царя. Полежаев бежит из полка с целью добраться до Петербурга и ходатайствовать об освобождении от воинской службы.

Полежаева арестовывают за оскорбление фельдфебеля. Почти год он провёл в кандалах на гауптвахте в подвале Московских спасских казарм , имея в перспективе прогнание сквозь строй ; но ему было вменено в наказание долговременное содержание под арестом.

Там поэт принимает участие в боевых действиях в Чечне и Дагестане. Отличившись в походах, в он вновь был произведён в унтер-офицеры. Полежаев вместе с полком возвращается в Москву.

Осенью поэта переводят в Тарутинский егерский полк. Здесь он влюбляется в летнюю дочь Бибикова Екатерину , которая пишет акварелью, наверное, самый знаменитый портрет поэта, а сам Полежаев создаёт несколько стихотворений, вызванных любовью к девушке. Таланты ваши оценить Никто не в силах, без сомненья! Того ни с чем нельзя сравнить, Что выше всякого сравненья!.. Вы рождены пленять сердца Душой, умом и красотою…. Необходимость, однако, возвратиться в полк так угнетающе действует на Полежаева, что он по дороге пропадает и его удается найти с большим трудом.

В конце декабря года он был произведён в офицеры получил чин прапорщика , но едва ли узнал об этом даже на смертном одре. Похоронен на Семёновском кладбище могила не сохранилась.

Он исчез, растворился в дымке истории — как будто его никогда и не было! И лишь надписи на бескозырках матросов, за ненадобностью заброшенных на чердаки крестьянских домов Мекленбурга и Померании, говорили детям бывших матросов и старшин кайзеровского флота о том, что когда-то у причальных стенок Вильгельмсхафена, Киля и Яде стояли военные корабли.

Ей, правда, оставили какие-то антикварные броненосцы времен Русско-японской войны, десяток миноносцев и парочку старых крейсеров — но от былого величия Флота Открытого моря не осталось практически ничего. Впрочем, Веймарской республике поначалу иной флот был и так не по карману. Матросов бы на старых посудинах прокормить…. Великобритания в статьях Версальского мира, посвященных немецкому военно-морскому флоту, поизгалялась над недавним противником всласть.

Ничего, кроме насмешек, эти корабли вызвать не могли не то что у британских моряков — у бразильских или аргентинских матросов они рождали лишь скупую мужскую слезу жалости. В число этих кораблей вошло: Участь послужить Отечеству в качестве цели для артиллеристов береговой обороны постигла четыре древних броненосца. Впрочем, принципиального значения — восемнадцать или двенадцать узлов — это на самом деле не имело.

Что называется, почувствуйте разницу. Вход Войти на сайт Я забыл пароль Войти. Начало конца кригсмарине 9 Глава четвертая Апрель — май го. Первый и последний раз в европейской истории в начале XX века Германия попыталась стать морской державой — и ее попытка, стоившая колоссальных средств, увы, полностью провалилась.

И, не исполнив своего предназначения, канул в небытие, став разменной фигурой великих держав в послевоенном мире. Союзники посчитали необходимым лишить Германию флота — впрочем, как и армии. Интернировав сначала в гавани Скапа-Флоу десять линкоров, пять линейных крейсеров, пятьдесят эсминцев и новейшие крейсера — потом, при подписании мирного договора в Версале, они уже не смогли от них отказаться. Германия лишилась своего линейного флота не в дыму сражений, не под грохот орудий главного калибра — она потеряла свои эскадры простым росчерком пера.

Немецкий флот погиб, так и не принеся Германии ничего — ни колоний, ни морской торговли, ни трофеев. Он исчез, растворился в дымке истории — как будто его никогда и не было! И лишь надписи на бескозырках матросов, за ненадобностью заброшенных на чердаки крестьянских домов Мекленбурга и Померании, говорили детям бывших матросов и старшин кайзеровского флота о том, что когда-то у причальных стенок Вильгельмсхафена, Киля и Яде стояли военные корабли.

Ей, правда, оставили какие-то антикварные броненосцы времен Русско-японской войны, десяток миноносцев и парочку старых крейсеров — но от былого величия Флота Открытого моря не осталось практически ничего. Германию изгнали из морей и океанов — военную Германию. Англичане более не могли допустить риска возникновения могучего флота в одних сутках экономического хода от Лондона — посему немцам в принципе возбранялось строить конкурентоспособные военные корабли. Врал ли фюрер, объявив вторжение в Советский Союз вынужденной мерой и утверждая, что ведет оборонительную войну?

И на ком львиная доля вины за гибель десятков миллионов русских и немцев — на Гитлере со Сталиным или на тех, кто подстрекал и провоцировал столкновение двух социалистических государств на радость глобальной финансовой олигархии и всеми силами раздувал мировой пожар, чтобы таскать каштаны из огня чужими руками?..

Вы не знаете подлинной истории Второй Мировой, если не читали книг Александра Усовского, раскрывающих глаза на ее подноготную, скрытые мотивы, секретные протоколы и самые опасные тайны! Купить и скачать Добавить в свою библиотеку Скачать ознакомительный фрагмент: Я скачал а файл, какой программой его открывать?

Список книг со сказочной атмосферой. У войны - не женское лицо. На самой страшной войне XX века женщин От истоков до монгольского нашествия. Приглашали ли славяне варягов? Прибивал ли Олег щит на врата Цареград Учебник для 9 класса.

Учебник, созданный учеными-историками, предназначен для использования в 9 классе по курсу отечествен-ной истории. В нем освещены предусмотренные школьной программой основные проблемы истории России XX века. Пособие для поступающих в вузы.

Я в панике, динамичный сюжет, 12 июля 2015 года Здравствуйте, если при выбивании фиск, расскажет вам эта книжка, и вдруг - бац. Тем более что из текущих дел у нас еще имеются вопросы о любви. В канцелярию входит Баркасов. Значительное место в книге занимают архивные публикации.

Но Республика не желала распахивать свои объятия блудному сыну, людям хочется жить.

ТОП-5 сборников современной украинской поэзии. Самые дорогие книги мира. Лучшие книги о вампирах. Обзор популярных книг жанра фэнтези. Самые лучшие книги о любви.

Самые лучшие книги о женщинах. Топ-5 эротических романов в истории. ТОП-7 книг для летнего отпуска. Читаем вместе с ребенком. Лучшие детские книги о животных. Развивающие книги для самых маленьких. Современная украинская детская книга. Старые добрые новогодние сказки. ТОП-5 сказок на ночь. Фаталиев Рамиз Мамедали оглу. Родился 7 июня года в Баку.

До распада СССР Фаталиев занимал пост вице-президента Ассоциации политического и детективного романа, возглавлял которую известный советский писатель Юлиан Семёнов. С конца х по год. В период своей политической карьеры возглавлял Комиссию по расследованию Ходжалинской трагедии. Рамиз Фаталиев Другие книги схожей тематики: У него было все, что нужно для счастья, - верные друзья, красавица-невеста, любимое дело… В двадцать лет он… — Гелеос, формат: Штейнгель, граф Фаддей Федорович — генерал от инфантерии, родился 3 октября г.

Отец его, барон Яков Фридрих, хотя и не обладал никаким состоянием, но сыновьям своим, из которых Фаддей Федорович был младший, дал хорошее образование.

Фаталиев, Рамиз — Рамиз Фаталиев азерб. Бойко, Ярослав Николаевич — В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим.

По-умолчанию, поиск производится с учетом морфологии. Для поиска без морфологии, перед словами в фразе достаточно поставить знак "доллар": Для включения в результаты поиска синонимов слова нужно поставить решётку " " перед словом или перед выражением в скобках. В применении к одному слову для него будет найдено до трёх синонимов.

В применении к выражению в скобках к каждому слову будет добавлен синоним, если он был найден. Не сочетается с поиском без морфологии, поиском по префиксу или поиском по фразе. Для того, чтобы сгруппировать поисковые фразы нужно использовать скобки.

Это позволяет управлять булевой логикой запроса. Например, нужно составить запрос: Что касается сферы философских инноваций, то ее появление и развитие связано с приложением методов философской рефлексии к осмыслению междисциплинарных проблем науки, развития политических, религиозных, художественных, этических течений, которые не могут быть исследованы только посредством собственных методов.

Автор, исходя из данного видения фундаментальной и инновационной проекции философского знания и философских методов, анализирует в своей монографии современные проблемы политики, Любое воспроизведение материалов сайта www. Неоднократное использование материалов возможно только при уведомлении разработчиков сайта www. Альбом "Агитатор", Хартыга ". Нужно верить в чудеса! Своевременная книга про биткоина. Данное течение отечественной естественно-научной и гуманитарной мысли продолжает оставаться и в наши дни одним из наиболее оригинальных проявлений в мировой культуре;.

Думается, что в претензиях на полное освещение содержания и эволюции русского космизма нельзя избежать анализа данных важнейших ситуаций, которые позволяют полнее показать всю глубину, оригинальность и значимость в том числе прогнозную, стратегическую данного течения и умонастроения отечественной мысли [2]. Интерпретируя статус и особенности русского космизма в системе философского, гуманитарного, естественно-научного, теологического знания, важным видим его современную репрезентацию.

Не претендуя на окончательные и законченные трактовки, отметим, что удачной выглядит репрезентация русского космизма и в классической, и в современной версии в качестве области философской инноватики. В этом плане мы хотели бы обратить внимание на философскую инноватику как сложное, многослойное взаимодействие философского и междисциплинарного научно-гуманитарного знания, которое проявляется при постановке, обсуждении, разработке ряда проблем. Речь идет о необходимости перевода сложного гуманитарного дискурса из неявно принимаемого философско-методологического и философско-мировоз-зренческого контекста в отрефлектированный контекст и даже текст, системно совмещенный с междисциплинарным и дисциплинарным знанием.

Ключевым понятием в этой связке выступает категория философской инноватики. Философская инноватика в своих массовых проявлениях генерируется в процессе развития и усложнения отношений философии с наукой и практикой.

Это определенный и вполне конкретный этап развития философской деятельности, связанный с развитием ее инструментально-прикладного потенциала. В этом плане философия следует по пути развития любой отрасли рационального познания, где происходит дифференциация на фундаментальную и прикладную сферы.

В развитии философии возможно выделить четыре основных ситуации:. Первые две ситуации — развитие фундаментального философского уровня. Третья и четвертая позиции — область философской инноватики в широком смысле: По преимуществу философская инноватика ориентирована на комплексные и междисциплинарные проблемы.

Запрос на философскую инноватику в сфере гуманитарного знания, пожалуй, впервые обозначился в конце XIX — начале XX в. Русские последователи марксизма Г. Ленин довели данную многослойную схему деятельности до применения в неклассических условиях. С другой стороны, в этот же период в рамках позитивизма сформировалась система философской инноватики, приложенной к области естественно-научного познания.

В современной философской деятельности инновационный компонент значительно усилился. Философы все более ориентированы не только на освоение, развитие классических и новых философских систем, парадигм, но и на решение задач, имеющих по отношению к ним прикладной характер. Вместе с тем нужно подчеркнуть, что в сфере философской инноватики задействованы не только профессиональные философы.

Но это не так. Есть обширная пограничная область, и не научная, и не философская, и не религиозная, и не идеологическая, где востребован инструментарий философской рефлексии.

Его и следует конституировать как сферу философской инноватики и отнестись к ней профессионально, а не по-дилетантски и не снобистски.

Иными словами, функциональный аспект философского знания выводит нас на его методологические, мировоззренческие, аксиологические и иные приложения. А если продолжать двигаться по этим векторам далее, то мы выходим на уровень философской инноватики.

Однако здесь есть и множество векторов, которые идут не от философии к ее приложениям, а от запросов сложных проблем и задач науки, политики, религии, идеологии. И в этих направлениях, как правило, в случае междисциплинарной проблематики также формируется сфера философской инноватики.

Конституирование философской инноватики — это не дань моде. Востребованность философско-инновационной сферы связана со значительным ростом задач, требующим инструментария философской инноватики. Что обусловлено прежде всего потребностями быстро развивающегося информационного общества, где задачи роста различных отраслей духовного производства начинают превалировать над отраслями материального производства. Возвращаясь к русскому космизму, нам видится вполне естественной его интерпретация в качестве одной из областей философской инноватики, возникшей в результате философской рефлексии разной природы: Конечно, не все течения космизма удается интерпретировать в рамках концепции философской инноватики.

Космизм, культивируемый на платформе мифологии, мистицизма, эзотерики и ряда других внерациональных проявлений, вряд ли можно трактовать с точки зрения философской инноватики. Разве что с помощью инструментария философской инноватики удается перевести, интерпретировать результаты космическо-мифологических и эзотерических поисков в рациональный план. Вместе с тем наиболее значимые и результативные течения космизма рациональной природы все же укладываются в парадигму философской инноватики.

В современных исследованиях русского космизма мы встречаемся с достаточно большим внутренне дифференцированным разнообразием трактовок этого феномена. Думается, что те или иные указываемые авторами мотивы присутствуют в феномене русского космизма. Хотя формы и версии предлагаемых решений весьма различны. В классическом русском космизме выделяют по крайней мере три течения: Чижевский ; религиозно-философское Н. Федоров ; поэтически-художест-венное С. Русский космизм возникал как своеобразная антитеза классической физикалистской парадигме мышления, основанной на жестком разграничении человека и природы.

В нем была предпринята попытка возродить онтологию целостного видения, органично соединяющего человека и космос. Эта проблематика обсуждалась как в сциентистском, так и в религиозном направлении космизма. В религиозном направлении наиболее значительной была концепция Н. Такое противопоставление, по его мнению, обрекало природу на бездумность и разрушительность, а людей — на подчинение существующему злу.

Предложенный им проект воскрешения не сводился только к оживлению в узком, прямом смысле, а в более широком — метафорическом — смысле включал способность природы к самовосстановлению [Федоров ]. Федоровский проект воскрешения связан с идеей выхода человеческого разума в космос. Но если религиозный космизм отличался скорее фантастически-умозри-тельным характером своих рассуждений, то в естественно-научном направлении при решении проблемы взаимосвязи человека и космоса особое внимание уделялось осмыслению научных достижений, подтверждающих эту взаимосвязь.

Холодный справедливо отмечал, что антропоцентризм в свое время сыграл позитивную роль в качестве мировоззрения, освободившего человека от страха перед силами природы ценой своего возвеличивания над ней. Однако постепенно наряду с антропоцентризмом стали возникать зачатки нового взгляда — антропокосмического.

Существенным элементом в антропокосмизме была попытка пересмотреть вопрос о месте человека в природе и о взаимоотношении его с Космосом на основе естественно-научных знаний. Человек начинал рассматриваться как одна из органических частей мира, и утверждалось, что только на этом пути можно найти ключ к пониманию природы самого человека.

Человек должен стремиться к единству с природой, которое обогащает и расширяет его внутреннюю жизнь [Федоров Подобные идеи развивал и Н. Он также полагал, что антропоцентрическое миросозерцание разрушается, освобождая место антропокосмизму [Умов

Вступить в Лабиринт У меня уже есть код скидки. Здесь будут храниться ваши отложенные товары. Вы сможете собирать коллекции книг, а мы предупредим, когда отсутствующие товары снова появятся в наличии! Вступить в Лабиринт У меня уже есть аккаунт. Ваша корзина невероятно пуста. Не знаете, что почитать? Здесь наша редакция собирает для вас лучшие книги и важные события. Сумма без скидки 0 р. Вы экономите 0 р. Забирайте заказы без лишнего ожидания. Мещерский в течение ряда лет был другом и доверенным лицом великог.

Письма к Великому князю Александру Александровичу, На складе. Новое литературное обозрение , г. Рецензии и отзывы на книгу Письма к Великому князю Александру Александровичу, Напишите отзыв и получите до рублей Оставьте заявку на рецензии заявок: Май 2 рец. Дневник в письмах 33 рец. Записки о сирийской войне 5 рец. Муза Карла Брюллова 7 рец. Номер 1 3 рец. Книги из серии Переписка. Переписка Инны Лиснянской и Елены Макаровой 1 фото. Переписка из трех углов 2 рец. Похожие на "Письма к Великому князю Александру Александровичу, ".

В 3-х томах 2 рец. Дневники, письма, литературные опыты сына Марины Цветаевой 1 рец. Если вы обнаружили ошибку в описании книги " Письма к Великому князю Александру Александровичу, " автор Мещерский Владимир Петрович , пишите об этом в сообщении об ошибке. У вас пока нет сообщений! Рукоделие Домоводство Естественные науки Информационные технологии История.

Исторические науки Книги для родителей Коллекционирование Красота. Искусство Медицина и здоровье Охота. Из полицейского донесения [13]: В числе его любовников называют Аполлонского и Корвин-Круковского. Юнкеров и молодых людей ему сводничают К.

Витте в своих воспоминаниях указывает: После кончины Мещерского Н. Бурдуков внесли денежные средства за место в Исидоровской церкви Александро-Невской лавры: За предоставление одного двухъярусного могильного места в Исидоровской церкви князю Владимиру Петровичу Мещерскому и Николаю Федоровичу Бурдукову руб. Черникова на архивном материале пыталась доказать, что слухи о мужеложстве князя В. Мещерского не более, чем сплетня [17].

Материал из Википедии — свободной энциклопедии. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии , проверенной 26 июля ; проверки требуют 6 правок. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Мещерский.

Советская энциклопедия , Статьи с переопределением значения из Викиданных Википедия: Статьи с источниками из Викиданных Статьи о писателях без ссылки на Викитеку. Пространства имён Статья Обсуждение. В других проектах Викисклад. Эта страница последний раз была отредактирована 26 мая в Текст доступен по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike ; в отдельных случаях могут действовать дополнительные условия.

Свяжитесь с нами Политика конфиденциальности Описание Википедии Отказ от ответственности Разработчики Соглашение о cookie Мобильная версия.

Нет, прокурор Изгро не добился своего! Антонио Грамши жив, он мыслит, и раздумья его еще вырвутся из этих неколебимых стен. Недавно он прочел письма Сильвио Спавенты, патриота из Абруцц, депутата неаполитанского парламента. Спавента, по моде тех времен, несколько сентиментальничал. И все-таки ему нельзя отказать в мужестве и выдержке: Неаполитанская жандармерия изловила Спавенту и взяла его под стражу.

Странное дело, но этими жандармами вполне мог командовать его, Антонио Грамши, дед, полковник жандармерии. А теперь он, Антонио, заперт в этих четырех стенах. Королевство существует вот уже скоро семьдесят лет - привычное, хрестоматийное, с почтовыми марками и церемониальными маршами, с покорными и непокорными парламентариями а одним из этих строптивых парламентариев был и сам Антонио Грамши , королевство почти реальное, номинальное во всяком случае.

Ибо король царствует, но не управляет, а вся государственная власть находится в руках дуче - Бенито Муссолини, человека с иезуитскими глазами и выпирающей нижней челюстью, в прошлом ниспровергателя устоев, социалиста-максималиста, который оказывал немалое влияние на молоденьких, совсем еще зеленых левых интеллигентов в те дни, когда Грамши был еще студентом Туринского университета. А потом Бенито стал шовинистом.

А еще чуть позже он отбросил розовый камуфляж и начал отчаянно преследовать былых товарищей - социалистов. Неплохо сказал о нем старый Серрати; "Муссолини - это кролик, но феноменальный кролик: Да, Грамши слаб и болен, силы его надорваны. Но мысль работает по-прежнему четко и ясно. Трезвая, отточенная мысль Антонио Грамши. Он явился на свет в эпоху, когда кое-кому казалось, что история будет развиваться чрезвычайно медленно.

Так думало поколение отцов, пришедшее на смену дедам - инсургентами конспираторам середины прошлого века. Так думал и Франческо Грамши, человек старого закала, весьма далекий от политики, не слишком-то задумывавшийся над так называемыми "проклятыми вопросами". Франческо Грамши был представителем мало романтического поколения, не революционер и не ретроград, а просто скромнейший обыватель, мелкий служащий, регистратор в медвежьих углах Сардинии, которая и сама была медвежьим углом тогдашней Италии.

А еще чуть позже он отбросил розовый камуфляж и начал отчаянно преследовать былых товарищей — социалистов. Да, Грамши слаб и болен, силы его надорваны. Но мысль работает по-прежнему четко и ясно. Трезвая, отточенная мысль Антонио Грамши. Он явился на свет в эпоху, когда кое-кому казалось, что история будет развиваться чрезвычайно медленно.

Так думало поколение отцов, пришедшее на смену дедам — инсургентам и конспираторам середины прошлого века. Франческо Грамши был представителем мало романтического поколения, не революционер и не ретроград, а просто скромнейший обыватель, мелкий служащий, регистратор в медвежьих углах Сардинии, которая и сама была медвежьим углом тогдашней Италии. Франческо Грамши, чиновник, обремененный многочисленным семейством, жил небогато даже и по скромнейшим сардинским понятиям.

Предки его были родом с Балкан. Они бежали из Эпира давным-давно, тому уж скоро век… Итак, Франческо тянул свою канцелярскую лямку, не размышляя много ни об истории, ни об искусстве, ни о высокой политике: Считалось, что время застыло, если не вовсе прекратило свое течение.

А в дни, когда оно зашагало в сапогах-скороходах, поколение, к которому принадлежал исполнительный регистратор, уже понемногу сходило с исторической сцены. Множество веков, множество бурь пронеслось над Сардинией, множество племен пыталось насадить здесь свою культуру.

Древнейшие обитатели острова были, по-видимому, иберийцы. Но и финикийцы и карфагеняне оставили на нем следы своего пребывания. Римлян сменяли вандалы, вандалов — византийцы. На смену византийцам пришли сарацины. Впрочем, им так и не удалось утвердиться на сардинской земле. Арабов сменили пизанцы и генуэзцы. Мольнара , совместно с Е. Грамши , перевёл роман С. Как оригинальный поэт Големба почти не печатался.

Представительное избранное из его обширного поэтического наследия увидело свет лишь в году. Александр Големба Другие книги схожей тематики: Антонио Грамши, выдающийся деятель международного движения, был итальянцем по духу и по языку, но он никогда не переставал чувствовать себя сардинцем… — Молодая гвардия, формат: Жизнь замечательных людей Подробнее Как управлять народом Антонио Грамши - видный итальянский политический деятель, писатель и мыслитель.

Считается одним из основоположников неомарксизма, в то же время его называют своимпредшественником "новые правые" в… — Алгоритм, формат: Антонио Грамши - видный итальянский политический деятель, писатель и мыслитель. Как управлять народом Антонио Грамши — видный итальянский политический деятель, писатель и мыслитель. Твердая бумажная, стр. Повесть об Антонио Грамши Повесть посвящена Антон и о Грамши - одному из основателей Итальянской коммунистической партии, борцу против фашизма, за демократию и социализм в Италии, выдающемуся деятелю международного рабочего… — Издательство политической литературы, формат: Альтюссер, Дебор, Грамши Курс знакомит с теоретическим наследием в области медиа, обучает основным подходам к теоретическому анализу медиа и описывает логику развития медиасистем в современных обществах — Высшая Школа Экономики ВШЭ , формат: Критическая теория аудиокнига можно скачать Подробнее Как управлять народом сборник Антонио Грамши — видный итальянский политический деятель, писатель и мыслитель.

Философский поединок электронная книга Подробнее В этой книге прослеживаются судьбы людей и теорий, борьба различных партий на итальянской политической сцене на… — Издательство политической литературы, формат: О дискуссионных вопросах теории и истории марксизма. В этой связи, в книге известного философа, политолога и публициста Б.

Славина рассматриваются наиболее… — URSS, формат: Размышляя о марксизме Подробнее

Так идут державным шагом — Позади — голодный пёс. Впереди — с кровавым флагом, И за вьюгой неведим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз — Впереди — Исус Христос. Строен твой стан, как церковные свечи. Взор твой - мечами пронзающий взор. Дева, не жду ослепительной встречи - Дай, как монаху, взойти на костер! Лаской ли грубой тебя оскорблю?

Лишь, как художник, смотрю за ограду, Где ты срываешь цветы,- и люблю! Мимо, все мимо - ты ветром гонима - Солнцем палима - Мария! Позволь Взору - прозреть над тобой херувима, Сердцу - изведать сладчайшую боль!

Тихо я в темные кудри вплетаю Тайных стихов драгоценный алмаз. Жадно влюбленное сердце бросаю В темный источник сияющих глаз. Девушка пела в церковном хоре Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол, И луч сиял на белом плече, И каждый из мрака смотрел и слушал, Как белое платье пело в луче. И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи все корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели. И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат, Причастный Тайнам,- плакал ребенок О том, что никто не придет назад. Днем вершу я дела суеты Днем вершу я дела суеты, Зажигаю огни ввечеру. Безысходно туманная - ты Предо мной затеваешь игру.

Я люблю эту ложь, этот блеск, Твой манящий девичий наряд, Вечный гомон и уличный треск, Фонарей убегающий ряд. Я люблю, и любуюсь, и жду Переливчатых красок и слов. Подойду и опять отойду В глубин ы протекающих снов. Как ты лжива и как ты бела! Мне же п о сердцу белая ложь.. Завершая дневные дела, Знаю - вечером снова придешь. Дух пряный марта был в лунном круге Дух пряный марта был в лунном круге, Под талым снегом хрустел песок.

Мой город истаял в мокрой вьюге, Рыдал, влюбленный, у чьих-то ног. Ты прижималась все суеверней, И мне казалось - сквозь храп коня - Венгерский танец в небесной черни Звенит и плачет, дразня меня. А шалый ветер, носясь над далью,- Хотел он выжечь душу мне, В лицо швыряя твоей вуалью И запевая о старине И вдруг - ты, дальняя, чужая, Сказала с молнией в глазах: То душа, на последний путь вступая, Безумно плачет о прошлых снах.

Дышит утро в окошко твое Дышит утро в окошко твое, Вдохновенное сердце мое, Пролетают забытые сны, Воскресают виденья весны, И на розовом облаке грез В вышине чью-то душу пронес Молодой, народившийся бог Покидай же тлетворный чертог, Улетай в бесконечную высь, За крылатым виденьем гонись. Утро знает стремленье твое, Вдохновенное сердце мое! Его встречали повсюду На улицах в сонные дни.

Он шел и нес свое чудо, Спотыкаясь в морозной тени. Входил в свою тихую келью, Зажигал последний свет, Ставил лампаду веселью И пышный лилий букет.

Ему дивились со смехом, Говорили, что он чудак. Он думал о шубке с мехом И опять скрывался во мрак. Однажды его проводили, Он весел и счастлив был, А утром в гроб уложили, И священник тихо служил. Не в земной темнице душной Я гублю. Душу вверь ладье воздушной — Кораблю. Ты пойми душой послушной, Что люблю.

Взор твой ясный к выси звездной Обрати. И в руке твой меч железный Опусти. Сердце с дрожью бесполезной Укроти. Вихри снежные над бездной Закрути. Рукавом моих метелей Задушу. Серебром моих веселий Оглушу.

На воздушной карусели Закружу. Пряжей спутанной кудели Обовью. Легкой брагой снежных хмелей Напою. Ей было пятнадцать лет Ей было пятнадцать лет. Но по стуку Сердца - невестой быть мне могла. Когда я, смеясь, предложил ей руку, Она засмеялась и ушла. С тех пор проходили Никому не известные годы и сроки. Мы редко встречались и мало говорили, Но молчанья были глубоки. И зимней ночью, верен сновиденью, Я вышел из людных и ярких зал, Где душные маски улыбались пенью, Где я ее глазами жадно провожал.

И она вышла за мной, покорная, Сама не ведая, чт о будет через миг. И видела лишь ночь городская, черная, Как прошли и скрылись: И в день морозный, солнечный, красный - Мы встретились в храме - в глубокой тишине: Мы поняли, что годы молчанья были ясны, И то, что свершилось,- свершилось в вышине.

Этой повестью долгих, блаженных исканий Полна моя душная, песенная грудь. Из этих песен создал я зданье, А другие песни - спою когда-нибудь. Есть в дикой роще, у оврага Есть в дикой роще, у оврага, Зеленый холм. Вокруг - ручья живая влага Журчаньем нагоняет лень. Цветы и травы покрывают Зеленый холм, и никогда Сюда лучи не проникают, Лишь тихо катится вода. Любовники, таясь, не станут Заглядывать в прохладный мрак.

Сказать, зачем цветы не вянут, Зачем источник не иссяк? Мне понятен каждый ваш намек, Белая весенняя горячка Всеми гневами звенящих строк!

Все слова — как ненависти жала, Все слова — как колющая сталь! Ядом напоенного кинжала Лезвее целую, глядя в даль Но в дали я вижу — море, море, Исполинский очерк новых стран, Голос ваш не слышу в грозном хоре, Где гудит и воет ураган!

Страшно, сладко, неизбежно, надо Мне — бросаться в многопенный вал, Вам — зеленоглазою наядой Петь, плескаться у ирландских скал. Высоко — над нами — над волнами,— Как заря над черными скалами — Веет знамя — Интернацьонал! За краткий сон, что нынче снится За краткий сон, что нынче снится, А завтра - нет, Готов и смерти покориться Младой поэт.

Опять - тревога, опять - стремленье, Опять готов Всей битвы жизни я слушать пенье До новых снов! Запевающий сон, зацветающий цвет Запевающий сон, зацветающий цвет, Исчезающий день, погасающий свет. Открывая окно, увидал я сирень. Это было весной - в улетающий день.

Раздышались цветы - и на темный карниз Передвинулись тени ликующих риз. Задыхалась тоска, занималась душа, Распахнул я окно, трепеща и дрожа. И не помню - откуда дохнула в лицо, Запевая, сгорая, взошла на крыльцо. Зачем, зачем во мрак небытия Зачем, зачем во мрак небытия Меня влекут судьбы удары? Ужели всё, и даже жизнь моя - Одни мгновенья долгой кары? Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет, И нечем сердцу веселиться, Но всё вперед влечет какой-то свет, И будто им могу светиться!

Пусть призрак он, желанный свет вдали! Пускай надежды все напрасны! Но там,- далёко суетной земли,- Его лучи горят прекрасно! Земное сердце стынет вновь Земное сердце стынет вновь, Но стужу я встречаю грудью. Храню я к людям на безлюдьи Неразделенную любовь. Но за любовью - зреет гнев, Растет презренье и желанье Читать в глазах мужей и дев Печать забвенья иль избранья. Вернись в красивые уюты!

Лучше сгинуть в стуже лютой! Золотистою долиной Ты уходишь, нем и дик. Тает в небе журавлиный Удаляющийся крик. Замер, кажется, в зените Грустный голос, долгий звук. Бесконечно тянет нити Торжествующий паук. Сквозь прозрачные волокна Солнце, света не тая, Праздно бьет в слепые окна Опустелого жилья. За нарядные одежды Осень солнцу отдала Улетевшие надежды Вдохновенного тепла.

И вновь - порывы юных лет И вновь - порывы юных лет, И взрывы сил, и крайность мнений Но счастья не было - и нет. Хоть в этом больше нет сомнений! Но если выйдешь цел - тогда Ты, наконец, поверишь чуду, И, наконец, увидишь ты, Что счастья и не надо было, Что сей несбыточной мечты И на полжизни не хватило, Что через край перелилась Восторга творческого чаша, Что все уж не мое, а наше, И с миром утвердилась связь,- И только с нежною улыбкой Порою будешь вспоминать О детской той мечте, о зыбкой, Что счастием привыкли звать!

Антология в четырех томах. Идут часы, и дни, и годы Идут часы, и дни, и годы. Хочу стряхнуть какой-то сон, Взглянуть в лицо людей, природы, Рассеять сумерки времен Там кто-то машет, дразнит светом Так зимней ночью, на крыльцо Тень чья-то глянет силуэтом, И быстро спрячется лицо.

Но он - не нужен. Кто обессилил руку мне? Из-под ресниц сверкнувший ужас - Старинный ужас дай понять Вдали, вдали Звенело, гасло, уходило И отделялось от земли Прошли часы, или года Лишь телеграфные звенели На черном небе провода И вдруг как памятно, знакомо!

Отчетливо, издалека Раздался голос: И перевязан шелком душным Чтоб кровь не шла из черных жил , Я был веселым и послушным, Обезоруженный - служил. Нет, я не слуга. Так падай, перевязь цветная! Хлынь, кровь, и обагри снега! И дети увидели радостный сон.

Положила, до полу клонясь головой, Последний земной поклон. Радостно вздохнул, Голубому сну еще рад наяву. Прокатился и замер стеклянный гул: Звенящая дверь хлопнула внизу. Приходил человек С оловянной бляхой на теплой шапке. Стучал и дожидался у двери человек. Были веселые морозные Святки.

Прятали мамин красный платок. В платке уходила она по утрам. Сегодня оставила дома платок: Дети прятали его по углам. Детские тени Запрыгали на стене при свете фонарей. Кто-то шел по лестнице, считая ступени.

И постучал у дверей. Толстая соседка принесла им щей. Встала на колени И, кланяясь, как мама, крестила детей. Мамочке не больно, розовые детки. Мамочка сама на рельсы легла. Доброму человеку, толстой соседке, Спасибо, спасибо. Измучен бурей вдохновенья, Весь опален земным огнем, С холодной жаждой искупленья Стучался я в господний дом. Язычник стал христианином И, весь израненный, спешил Повергнуть ниц перед Единым Остаток оскудевших сил. Стучусь в преддверьи идеала, Ответа нет Господь не внял моей молитве, Но чую - силы страстных дней Дохнули раненому в битве, Вновь разлились в душе моей.

Мне непонятно счастье рая, Грядущий мрак, могильный мир Язычница младая Зовет на дружественный пир! Поклон мой низок, лик мой строг. Не позовет меня игумен В ночи на строгий свой порог. Я грустным братьям — брат примерный, И рясу черную несу, Когда с утра походкой верной Сметаю с бледных трав росу. И, подходя ко всем иконам, Как строгий и смиренный брат, Творю поклон я за поклоном И за обрядами обряд.

И кто поймет, и кто узнает, Что ты сказала мне: Что воск души блаженной тает На яром пламени свечи Что никаких молитв не надо, Когда ты ходишь по реке За монастырскою оградой В своем монашеском платке. Что вот — меня цветистым хмелем Безумно захлестнула ты, И потерял я счет неделям Моей преступной красоты.

Мои огни горят на высях гор - Всю область ночи озарили. Но ярче всех - во мне духовный взор И Ты вдали Торжественно звучит на небе звездный хор. Меня клянут людские поколенья. Я для Тебя в горах зажег костер, Но Ты - виденье. Устал звучать, смолкает звездный хор. Там сходишь Ты с далеких светлых гор. Я дух к Тебе простер. В Тебе - спасенье! Как день, светла, но непонятна Как день, светла, но непонятна, Вся - явь, но - как обрывок сна, Она приходит с речью внятной, И вслед за ней - всегда весна.

Вот здесь садится и болтает. Ей нравится дразнить меня И намекать, что всякий знает Про тайный вихрь ее огня.

Но я, не вслушиваясь строго В ее порывистую речь, Слежу, как ширится тревога В сияньи глаз и в дрожи плеч. Когда ж дойдут до сердца речи, И опьянят ее духи, И я влюблюсь в глаза и в плечи, Как в вешний ветер, как в стихи,- Сверкнет холодное запястье, И, речь прервав, она сама Уже твердит, что сила страсти - Ничто пред холодом ума!.. Как океан меняет цвет Как океан меняет цвет, Когда в нагроможденной туче Вдруг полыхнет мигнувший свет,- Так сердце под грозой певучей Меняет строй, боясь вздохнуть, И кровь бросается в ланиты, И слезы счастья душат грудь Перед явленьем Карменситы.

Как тяжело ходить среди людей Там человек сгорел Фет Как тяжело ходить среди людей И притворятся непогибшим, И об игре трагической страстей Повествовать еще не жившим. И, вглядываясь в свой ночной кошмар, Строй находить в нестройном вихре чувства, Чтобы по бледным заревам искусства Узнали жизни гибельной пожар! Когда вы стоите на моем пути Когда вы стоите на моем пути, Такая живая, такая красивая, Но такая измученная, Говорите все о печальном, Думаете о смерти, Никого не любите И презираете свою красоту - Что же?

Разве я обижу вас? Ведь я не насильник, Не обманщик и не гордец, Хотя много знаю, Слишком много думаю с детства И слишком занят собой.

Ведь я - сочинитель, Человек, называющий все по имени, Отнимающий аромат у живого цветка. Сколько ни говорите о печальном, Сколько ни размышляйте о концах и началах, Все же, я смею думать, Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы, Чтобы вы влюбились в простого человека, Который любит землю и небо Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе. Право, я буду рад за вас, Так как - только влюбленный Имеет право на звание человека. Когда замрут отчаянье и злоба Когда замрут отчаянье и злоба, Нисходит сон.

И крепко спим мы оба На разных полюсах земли. Ты обо мне, быть может, грезишь в эти Часы. Идут часы походкою столетий, И сны встают в земной дали. И вижу в снах твой образ, твой прекрасный, Каким он был до ночи злой и страстной, Каким являлся мне.

Всё та же ты , какой цвела когда-то, Там, над горой туманной и зубчатой, В лучах немеркнущей зари. Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет К добру и злу постыдно равнодушны, В начале поприща мы вянем без борьбы. Лермонтов Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет, Свергает одного, другого создает, И для меня, слепого, где-то блещет Святой огонь и младости восход! К нему стремлюсь болезненной душою, Стремлюсь и рвусь, насколько хватит сил Но, видно, я тяжелою тоскою Корабль надежды потопил!

Затянут в бездну гибели сердечной, Я - равнодушный серый нелюдим Толпа кричит - я хладен бесконечно, Толпа зовет - я нем и недвижим. Когда ты загнан и забит Когда ты загнан и забит Людьми, заботой иль тоскою; Когда под гробовой доскою Все, что тебя пленяло, спит; Когда по городской пустыне, Отчаявшийся и больной, Ты возвращаешься домой, И тяжелит ресницы иней,- Тогда - остановись на миг Послушать тишину ночную: Не было и нет во всей подлунной Белоснежней плеч.

Голос нежный, голос многострунный, Льстивая, смеющаяся речь. Все певцы полночные напевы Ей слагают, ей. Шепчутся завистливые девы У ее немых дверей. Темный рыцарь, не подняв забрала, Жадно рвется в бой; То она его на смерть послала Белоснежною рукой.

Но, когда одна, с холодной башни Всё глядит она На поля, леса, озера, пашни Из высокого окна. И слеза сияет в нежном взоре, А вдали, вдали Ходят тучи, да алеют зори, Да летают журавли Да еще — души ее властитель, Тот, кто навсегда Путь забыл в далекую обитель,— Не вернется никогда!

Чертя за кругом плавный круг, Над сонным лугом коршун кружит И смотрит на пустынный луг. Идут века, шумит война, Встает мятеж, горят деревни, А ты всё та ж, моя страна, В красе заплаканной и древней. Крылья легкие раскину, Стены воздуха раздвину, Страны дольние покину.

Вейтесь, искристые нити, Льдинки звездные, плывите, Вьюги дольние, вздохните! В сердце — легкие тревоги, В небе — звездные дороги, Среброснежные чертоги. Сны метели светлозмейной, Песни вьюги легковейной, Очи девы чародейной.

И какие-то печали Издал и , И туманные скрижали От земли. И покинутые в дали Корабли. И какие-то за мысом Паруса. И какие-то над морем Голоса. И расплеснут меж мирами, Над забытыми пирами — Кубок долгой страстной ночи, Кубок темного вина. Лениво и тяжко плывут облака Лениво и тяжко плывут облака По синему зною небес. Дорога моя тяжела, далека, В недвижном томлении лес.

Мой конь утомился, храпит подо мной, Когда-то родимый приют?.. А там, далеко, из-за чащи лесной Какую-то песню поют. Лениво и тяжко плывут облака, И лес истомленный вокруг. Дорога моя тяжела, далека, Но песня - мой спутник и друг. Ловя мгновенья сумрачной печали Ловя мгновенья сумрачной печали, Мы шли неровной, скользкою стезей. Минуты счастья, радости нас ждали, Презрели их, отвергли мы с тобой. Свободны жизни наши, Забыли мы былые времена, И думаю, из полной, светлой чаши Мы счастье пьем, пока не видя дна.

Когда-нибудь, с последней каплей сладкой, Судьба опять столкнет упрямо нас, Опять в одну любовь сольет загадкой, И мы пойдем, ловя печали час. Город шумный Гремит вдали и льет огни, Здесь всё так тихо, там безумно, Там всё звенит,- а мы одни Но если б пламень этой встречи Был пламень вечный и святой, Не так лились бы наши речи, Не так звучал бы голос твой!..

Ужель живут еще страданья, И счастье может унести? В час равнодушного свиданья Мы вспомним грустное прости Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать, Входить на сумрачные хоры, В толпе поющих исчезать. Боюсь души моей двуликой И осторожно хороню Свой образ дьявольский и дикий В сию священную броню. В своей молитве суеверной Ищу защиты у Христа, Но из-под маски лицемерной Смеются лживые уста. И тихо, с измененным ликом, В мерцаньи мертвенном свечей, Бужу я память о Двуликом В сердцах молящихся людей.

Вот - содрогнулись, смолкли хоры, В смятеньи бросились бежать Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать. Май жестокий с белыми ночами!.. Пясту Май жестокий с белыми ночами! Вечный стук в ворота: Голубая дымка за плечами, Неизвестность, гибель впереди! Женщины с безумными очами, С вечно смятой розой на груди! Пронзи меня мечами, От страстей моих освободи! Хорошо в лугу широком кр у гом В хороводе пламенном пройти, Пить вино, смеяться с милым другом И венки узорные плести, Раздарить цветы чужим подругам, Страстью, грустью, счастьем изойти,- Но достойней за тяжелым плугом В свежих росах п о утру идти!

Три века русской поэзии. Медленно в двери церковные Медленно в двери церковные Шла я, душой несвободная, Слышались песни любовные, Толпы молились народные.

Или в минуту безверия Он мне послал облегчение? Часто в церковные двери я Ныне вхожу без сомнения. Падают розы вечерние, Падают тихо, медлительно. Я же молюсь суевернее, Плачу и каюсь мучительно. Медленно, тяжко и верно Медленно, тяжко и верно В черную ночь уходя, Полный надежды безмерной, Слово молитвы твердя, Знаю - молитва поможет Ясной надежде всегда, Тяжкая верность заложит Медленный камень труда.

Медленно, тяжко и верно Мерю ночные пути: Полному веры безмерной К утру возможно дойти. Медлительной чредой нисходит день осенний Медлительной чредой нисходит день осенний, Медлительно крут и тся желтый лист, И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист - Душа не избежит невидимого тленья.

Так, каждый день стареется она, И каждый год, как желтый лист кружится, Всё кажется, и помнится, и мнится, Что осень прошлых лет была не так грустна. Ты юною душою Так чиста! Душа моя с тобою, Красота! Ты проснешься, будет ночь и вьюга Холодна. Ты тогда с душой надежной друга Не одна. Пусть вокруг зима и ветер воет,- Я с тобой! Друг тебя от зимних бурь укроет Всей душой!

Он говорил умно и резко, И тусклые зрачки Мотали прямо и без блеска Слепые огоньки. А снизу устремлялись взоры От многих тысяч глаз, И он но чувствовал, что скоро Пробьет последний час. Его движенья были верны, И голос был суров, И борода качалась мерно В такт запыленных слов. И серый, как ночные своды, Он знал всему предел. Цепями тягостной свободы Уверенно гремел. Но те, внизу, не понимали Ни чисел, ни имен, И знаком долга и печали Никто не заклеймен. И тихий ропот поднял руку, И дрогнули огни.

Пронесся шум, подобный звуку Упавшей головни. Как будто свет из мрака брызнул, Как будто был намек Дико взвизгнул Пронзительный свисток. И в звоны стекол перебитых Ворвался стон глухой, И человек упал на плиты С разбитой головой. Не знаю, кто ударом камня Убил его в толпе, И струйка крови, помню ясно, Осталась на столбе. Еще свистки ломали воздух, И крик еще стоял, А он уж лег на вечный отдых У входа в шумный зал Но огонек блеснул у входа И звонко брякнули у свода Взведенные курки. И промелькнуло в беглом свете, Как человек лежал, И как солдат ружье над мертвым Наперевес держал.

Черты лица бледней казались От черной бороды, Солдаты, молча, собирались И строились в ряды. И в тишине, внезапно вставшей, Был светел круг лица, Был тихий ангел пролетавший И радость — без конца. И были строги и спокойны Открытые зрачки, Над ними вытянулись стройно Блестящие штыки. Как будто, спрятанный у входа За черной пастью дул, Ночным дыханием свободы Уверенно вздохнул.

Мне снилась смерть любимого созданья Мне снилось, что ты умерла. Гейне Мне снилась смерть любимого созданья: Выс о ко, весь в цветах, угрюмый гроб стоял, Толпа теснилась вкруг, и речи состраданья Мне каждый так участливо шептал. А я смотрел кругом без думы, без участья, Встречая свысока желавших мне помочь; Я чувствовал вверху незыблемое счастье, Вокруг себя - безжалостную ночь.

Я всех благодарил за слово утешенья И руки жал, и пела мысль в крови: Блажен утративший создание любви! Мне снилась снова ты Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене, Безумная, как страсть, спокойная, как сон, А я, повергнутый, склонял свои колени И думал: Ты умерла, вся в розовом сияньи, С цветами на груди, с цветами на кудрях, А я стоял в твоем благоуханьи, С цветами на груди, на голове, в руках Мне снились веселые думы Мне снились веселые думы, Мне снилось, что я не один Под утро проснулся от шума И треска несущихся льдин.

Я думал о сбывшемся чуде А там, наточив топоры, Веселые красные люди, Смеясь, разводили костры: Река, распевая, несла И синие льдины, и волны, И тонкий обломок весла Пьяна от веселого шума, Душа небывалым полна.. Со мною - весенняя дума, Я знаю, что Ты не одна Моей матери Друг, посмотри Друг, посмотри, как в равнине небесной Дымные тучки плывут под луной, Видишь, прорезал эфир бестелесный Свет ее бледный, бездушный, пустой?

Полно смотреть в это звездное море, Полно стремиться к холодной луне! Мало ли счастья в житейском просторе? Мало ли жару в сердечном огне? Месяц холодный тебе не ответит, Звезд отдаленных достигнуть нет сил Холод могильный везде тебя встретит В дальней стране безотрадных светил Моей матери Спустилась мгла Спустилась мгла, туманами чревата.

Ночь зимняя тускла и сердцу не чужда. Объемлет сирый дух бессилие труда, Тоскующий покой, какая-то утрата. Как уследишь ты, чем душа больна, И, милый друг, чем уврачуешь раны? Ни ты, ни я сквозь зимние туманы Не можем зреть, зачем тоска сильна. И нашим ли умам поверить, что когда-то За чей-то грех на нас наложен гнет?

И сам покой тосклив, и нас к земле гнетет Бессильный труд, безвестная утрата? Моей матери Чем больней душе мятежной Чем больней душе мятежной, Тем ясней миры. Бог лазурный, чистый, нежный Шлет свои дары. Шлет невзгоды и печали, Нежностью объят. Но чрез них в иные дали Проникает взгляд. И больней душе мятежной, Но ясней миры.

Это бог лазурный, нежный Шлет свои дары. Мой любимый, мой князь, мой жених Мой любимый, мой князь, мой жених, Ты печален в цветистом лугу.

Повиликой средь нив золотых Завилась я на том берегу. Я ловлю твои сны на лету Бледно-белым прозрачным цветком. Ты сомнешь меня в полном цвету Белогрудым усталым конем. Ах, бессмертье мое растопчи,- Я огонь для тебя сберегу. Робко пламя церковной свечи У заутрени бледной зажгу. В церкви станешь ты, бледен лицом, И к царице небесной придешь,- Колыхнусь восковым огоньком, Дам почуять знакомую дрожь Над тобой - как свеча - я тиха.

Пред тобой - как цветок - я нежна. Жду тебя, моего жениха. Всё невеста - и вечно жена. Муза в уборе весны постучалась к поэту Муза в уборе весны постучалась к поэту, Сумраком ночи покрыта, шептала неясные речи; Благоухали цветов лепестки, занесенные ветром К ложу земного царя и посланницы неба; С первой денницей взлетев, положила она, отлетая, Желтую розу на темных кудрях человека: Пусть разрушается тело - душа пролетит над пустыней, Будешь навеки печален и юн, обрученный с богиней.

Мы были вместе, помню я Ночь волновалась, скрипка пела Ты в эти дни была - моя, Ты с каждым часом хорошела Сквозь тихое журчанье струй, Сквозь тайну женственной улыбки К устам просился поцелуй, Просились в сердце звуки скрипки Мы встречались с тобой на закате Мы встречались с тобой на закате.

Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, Утонченность мечты разлюбив. Были странны безмолвные встречи. Впереди - на песчаной косе Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе. Приближений, сближений, сгораний - Не приемлет лазурная тишь Мы встречались в вечернем тумане, Где у берега рябь и камыш. Ни тоски, ни любви, ни обиды, Всё померкло, прошло, отошло.. Белый стан, голоса панихиды И твое золотое весло. Мы живeм в старинной келье Мы живeм в старинной келье У разлива вод. Здесь весной кипит веселье, И река поeт.

Но в предвестие веселий, В день весенних бурь К нам прольeтся в двери келий Светлая лазурь. И полны заветной дрожью Долгожданных лет, Мы помчимся к бездорожью В несказ а нный свет. На весенний праздник света На весенний праздник света Я зову родную тень. Приходи, не жди рассвета, Приноси с собою день! Новый день - не тот, что бьется С ветром в окна по весне! Пусть без у молку смеется Небывалый день в окне!

Мы тогда откроем двери, И заплачем, и вздохнем, Наши зимние потери С легким сердцем понесем Марии Павловне Ивановой Под насыпью, во рву некошенном, Лежит и смотрит, как живая, В цветном платке, на косы брошенном, Красивая и молодая. Бывало, шла походкой чинною На шум и свист за ближним лесом. Всю обойдя платформу длинную, Ждала, волнуясь, под навесом. Три ярких глаза набегающих - Нежней румянец, круче локон: Быть может, кто из проезжающих Посмотрит пристальней из окон Вагоны шли привычной линией, Подрагивали и скрипели; Молчали желтые и синие; В зеленых плакали и пели.

Вставали сонные за стеклами И обводили ровным взглядом Платформу, сад с кустами блеклыми, Ее, жандарма с нею рядом Лишь раз гусар, рукой небрежною Облокотясь на бархат алый, Скользнул по ней улыбкой нежною, Скользнул - и поезд в даль умчало. Так мчалась юность бесполезная, В пустых мечтах изнемогая Тоска дорожная, железная Свистела, сердце разрывая Да что - давно уж сердце вынуто! Так много отдано поклонов, Так много жадных взоров кинуто В пустынные глаза вагонов Не подходите к ней с вопросами, Вам все равно, а ей - довольно: Любовью, грязью иль колесами Она раздавлена - все больно.

Толпится вкруг меня лесных дерев громада, Но явственно доносится молва Далекого, неведомого града. Ты различишь домов тяжелый ряд, И башни, и зубцы бойниц его суровых, И темные сады за к а мнями оград, И стены гордые твердынь многовековых.

Так явственно из глубины веков Пытливый ум готовит к возрожденью Забытый гул погибших городов И бытия возвратное движенье. Вновь оснежённые колонны, Елагин мост и два огня. И голос женщины влюбленный. И хруст песка и храп коня. Две тени, слитых в поцелуе, Летят у полости саней. Но не таясь и не ревнуя, Я с этой новой - с пленной - с ней. Да, есть печальная услада В том, что любовь пройдет, как снег.

О, разве, разве клясться надо В старинной верности навек? Нет, я не первую ласкаю И в строгой четкости моей Уже в покорность не играю И царств не требую у ней.

Нет, с постоянством геометра Я числю каждый раз без слов Мосты, часовню, резкость ветра, Безлюдность низких островов. И помнить узкие ботинки, Влюбляясь в хладные меха Ведь грудь моя на поединке Не встретит шпаги жениха Ведь со свечой в тревоге давней Ее не ждет у двери мать Ведь бедный муж за плотной ставней Ее не станет ревновать Чем ночь прошедшая сияла, Чем настоящая зовет, Всё только - продолженье бала, Из света в сумрак переход Течет, грустит лениво И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва В степи грустят стога. До боли Нам ясен долгий путь! Наш путь - стрелой татарской древней воли Пронзил нам грудь. Наш путь - степной, наш путь - в тоске безбрежной - В твоей тоске, о, Русь! И даже мглы - ночной и зарубежной - Я не боюсь. Озарим кострами Степную даль.

В степном дыму блеснет святое знамя И ханской сабли сталь Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль Летит, летит степная кобылица И мнет ковыль Идут, идут испуганные тучи, Закат в крови! Из сердца кровь струится! Степная кобылица Несется вскачь! Не вернуться, не взглянуть назад. За Непрядвой лебеди кричали, И опять, опять они кричат На пути - горючий белый камень. За рекой - поганая орда. Светлый стяг над нашими полками Не взыграет больше никогда.

И, к земле склонившись головою, Говорит мне друг: Помяни ж за раннею обедней Мила друга, светлая жена! Перед Доном темным и зловещим, Средь ночных полей, Слышал я Твой голос сердцем вещим В криках лебедей.

С полун о чи тучей возносилась Княжеская рать, И вдали, вдали о стремя билась, Голосила мать. И, чертя круги, ночные птицы Реяли вдали. А над Русью тихие зарницы Князя стерегли. Орлий клёкот над татарским станом Угрожал бедой, А Непрядва убралась туманом, Что княжна фатой. И с туманом над Непрядвой спящей, Прямо на меня Ты сошла, в одежде свет струящей, Не спугнув коня.

Серебром волны блеснула другу На стальном мече, Освежила пыльную кольчугу На моем плече. И когда, наутро, тучей черной Двинулась орда, Был в щите Твой лик нерукотворный Светел навсегда. Опять за туманной рекою Ты кличешь меня издал и Умчались, пропали без вести Степных кобылиц табуны, Развязаны дикие страсти Под игом ущербной луны.

И я с вековою тоскою, Как волк под ущербной луной, Не знаю, что делать с собою, Куда мне лететь за тобой! Я слушаю рокоты сечи И трубные крики татар, Я вижу над Русью далече Широкий и тихий пожар. Объятый тоскою могучей, Я рыщу на белом коне Встречаются вольные тучи Во мглистой ночной вышине. Вздымаются светлые мысли В растерзанном сердце моем, И падают светлые мысли, Сожженные темным огнем Быть светлым меня научи! За ветром взывают мечи Соловьев Опять над полем Куликовым Взошла и расточилась мгла, И, словно облаком суровым, Грядущий день заволокла.

За тишиною непробудной, За разливающейся мглой Не слышно грома битвы чудной, Не видно молньи боевой. Но узнаю тебя, начало Высоких и мятежных дней! Над вражьим станом, как бывало, И плеск и трубы лебедей. Не может сердце жить покоем, Недаром тучи собрались.

Доспех тяжел, как перед боем. Теперь твой час настал. И взвился костер высокий Над распятым на кресте. Равнодушны, снежнооки, Ходят ночи в высоте.

Молодые ходят ночи, Сестры — пряхи снежных зим, И глядят, открывши очи, Завивают белый дым. И крылатыми очами Нежно смотрит высота. Вейся, легкий, вейся, пламень, Увивайся вкруг креста! В снежной маске, рыцарь милый, В снежной маске ты гори! Я ль не пела, не любила, Поцелуев не дарила От зари и до зари?

Будь и ты моей любовью, Милый рыцарь, я стройна, Милый рыцарь, снежной кровью Я была тебе верна. Я была верна три ночи, Завивалась и звала, Я дала глядеть мне в очи, Крылья легкие дала Так гори, и яр и светел, Я же — легкою рукой Размету твой легкий пепел По равнине снеговой. На улице — дождик и слякоть На улице — дождик и слякоть, Не знаешь, о чем горевать. И скучно, и хочется плакать, И некуда силы девать.

Глухая тоска без причины И дум неотвязный угар. Давай-ка, наколем лучины, Раздуем себе самовар! Авось, хоть за чайным похмельем Ворчливые речи мои Затеплят случайным весельем Сонливые очи твои. За верность старинному чину! За то, чтобы жить не спеша! Авось, и распарит кручину Хлебнувшая чаю душа! И кололи снежные иглы. Ты запрокинула голову в высь.

И указала на дальние города линии, На поля снеговые и синие, На бесцельный холод. И снежных вихрей подъятый молот Бросил нас в бездну, где искры неслись, Где снежинки пугливо вились Какие-то искры, Каких-то снежинок неверный полет Как быстро — так быстро Ты надо мной Опрокинула свод Голубой Метель взвил а сь, Звезда сорвалась, За ней другая И звезда за звездой Понеслась, Открывая Вихрям звездным Новые бездны.

В небе вспыхнули темные очи Так ясно! И я позабыл приметы Страны прекрасной — В блеске твоем, комета! В блеске твоем, среброснежная ночь! И неслись опустошающие Непомерные года, Словно сердце застывающее Закатилось навсегда. Но бредет за дальним полюсом Солнце сердца моего, Льдяным скованное поясом Безначалья твоего. Так взойди ж в морозном инее, Непомерный свет — заря! Подними над далью синей Жезл померкшего царя!

Не доверяй своих дорог Не доверяй своих дорог Толпе ласкателей несметной: Они сломают твой чертог, Погасят жертвенник заветный. Все, духом сильные,- одни Толпы нестройной убегают, Одни на холмах жгут огни, Завесы мрака разрывают. Не затем величал я себя паладином Не затем величал я себя паладином, Не затем ведь и ты приходила ко мне, Чтобы только рыдать над потухшим камином, Чтобы только плясать при умершем огне!

Или счастие вправду неверно и быстро? Или вправду я слаб уже, болен и стар? В золе еще бродят последние искры, Есть огонь, чтобы вспыхнул пожар! Не легли еще тени вечерние Не легли еще тени вечерние, А луна уж блестит на воде. Всё туманнее, всё суевернее На душе и на сердце - везде Суеверье рождает желания, И в туманном и чистом везде Чует сердце блаженство свидания, Бледный месяц блестит на воде Кто-то шепчет, поет и любуется, Я дыханье мое затаил,- В этом блеске великое чуется, Но великое я пережил Ты в синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла… Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий, В котором ты в сырую ночь ушла…. Уж не мечтать о нежности, о славе, Все миновалось, молодость прошла! Твое лицо в его простой оправе Своей рукой убрал я со стола. И приветствую звоном щита! Принимаю тебя, неудача, И удача, тебе мой привет! В заколдованной области плача, В тайне смеха — позорного нет! Принимаю бессонные споры, Утро в завесах темных окна, Чтоб мои воспаленные взоры Раздражала, пьянила весна!

И колодцы земных городов! Осветленный простор поднебесий И томления рабьих трудов! И встречаю тебя у порога — С буйным ветром в змеиных кудрях, С неразгаданным именем бога На холодных и сжатых губах Перед этой враждующей встречей Никогда я не брошу щита Никогда не откроешь ты плечи Но над нами — хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю, Ненавидя, кляня и любя: За мученья, за гибель — я знаю — Всё равно: О доблестях, о подвигах, о славе О доблестях, о подвигах, о славе Я забывал на горестной земле, Когда твое лицо в простой оправе Перед мной сияло на столе. Летели дни, крутясь проклятым роем… Вино и страсть терзали жизнь мою… И вспомнил я тебя пред аналоем, И звал тебя, как молодость свою… Я звал тебя, но ты не оглянулась, Я слезы лил, но ты не снизошла.

Не знаю, где приют твоей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла… Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий, В котором ты в сырую ночь ушла… Уж не мечтать о нежности, о славе, Все миновалось, молодость прошла! Страница 1 из 3 1 2 3.

Жизнь такая хитрая штука, что сложно сказать, будет ли так опасна ошибка… Можно ошибиться и попасть уже Очень красивое и глубокое стихотворение, даже не зная кто его написал я бы сказала, что Цветаева

Она в стильном атласном платье с золотистым отливом. Кейт с грациозностью газели движется в такт музыке. Ее улыбка обворожительна, а виляние упругого зада возбуждает даже меня. Мужчины отставляют недопитое пиво, немигающе пялятся на красотку и причмокивают языками. Я могу в деталях рассказать, что произойдет дальше. Минут семь-восемь Кейт будет снимать с себя платье. Затем минуты четыре — кружевной бюстгальтер. Потом, артистически улыбаясь этим скотам, она пройдется между столиками.

Мужчины начнут слюнявить эти бумажки и наперебой совать их ей в прозрачные трусики, стремясь прикоснуться потными руками к выбритому лобку.

Лишь после полуночи в наш бар набегут проститутки из Старого города. Разомлевших клиентов проще всего укатать между часом и двумя ночи. Тут боковым зрением я фиксирую нечто странное. К подъезду бара важно причаливает огромный черный лимузин с наглухо задернутыми занавесками. В нашем районе такие машины появляются нечасто. Выбегает водитель в ливрее, раскрывает зонтик, почтительно распахивает дверку….

Сперва из лимузина выходит щеголеватый брюнет в светлом плаще, напоминающий одновременно и гангстера, и лакея. Его хищное бледное лицо с тонкими усиками под горбатым носом кажется мне знакомым. Он склоняется к открытой дверце, подает руку спутнице. Я не верю своим глазам. Наверное, это голливудская кинозвезда, не иначе. Античный профиль, золотые волосы, роскошное вечернее платье, бриллиантовое колье.

В фигуре, движениях, в каждой складке платья ощущается женщина высшей пробы. Под руку их поддерживают мужчины в смокингах. За плечами этих дам развевается едва различимый шлейф духов. Похоже, молодая леди в ссоре со своим спутником. Они о чем-то ожесточенно спорят, но о чем именно, я так и не слышу из-за двери, лишь пытаюсь угадать по жестам и мимике.

Кажется, женщина хочет прогнать щеголя. Дождь струится по огромному черному зонту, который водитель удерживает над их головами. Лимузин отъезжает, парочка приближается к дверям. Они проходят, даже не взглянув на меня. Да хоть первый встречный! Я обязательно это сделаю! Только не забудь потом рассказать своему подлецу брату! Похоже, она немного пьяна. А вот спутник ее сосредоточен и напряжен, словно взведенная пружина.

Я почти физически ощущаю, что сорваться мужчина может в любой момент, всматриваюсь в его лицо. Однако он узнает меня первым:. До вышибалы докатился, не так ли?! Этот жест я не выношу органически и с трудом сдерживаюсь, чтобы не зарядить ему своим коронным апперкотом в подбородок. Алекс Донован — конечно же, это он. В заключительном поединке с никому не известным новичком ставки на мою победу были семнадцать к одному. Так захотели боссы подпольного тотализатора. Снотворное в сок перед боем, грязный бокс соперника и еще более мерзкое судейство.

В результате я выстоял лишь четыре раунда. И жизнь моя покатилась по наклонной. За этим стоял он, Алекс Донован. Я узнал обо всем слишком поздно. Кейт плывет между столиками, то и дело присаживается на колени мужчин.

Минут через сорок появятся проститутки. В отличие от твоего братца. Пружина, взведенная в Доноване, срабатывает мгновенно. Он с оттягом бьет женщину по лицу. На ее щеке тут же вспыхивает алое пятно. Ненавижу, когда бьют женщин. Особенно красивых и при мне. Они сжигают труп Алекса в крематории. Алиса не хочет возвращаться к мужу, она ненавидит его. Но шпионы Донована выслеживают обоих. Филу удается спрятаться в Башне Старого Города, в зоне влияния проституток. Но именно к этой башне судья Донован давно протоптал тайную и порочную тропинку… Даже если чаша терпения Господа переполнится, и ангелы вострубят, то здесь, в Городе Пороков, их никто не услышит… Время раздачи: Сейчас этот форум просматривают: Ресурс не предоставляет электронные версии произведений, а занимается лишь коллекционированием и каталогизацией ссылок, присылаемых и публикуемых на форуме нашими читателями.

Если вы являетесь правообладателем какого-либо представленного материала и не желаете чтобы ссылка на него находилась в нашем каталоге, свяжитесь с нами и мы незамедлительно удалим её.

Файлы для обмена на трекере предоставлены пользователями сайта, и администрация не несёт ответственности за их содержание. Просьба не заливать файлы, защищенные авторскими правами, а также файлы нелегального содержания!

На всех торрентах на трекере установлена скидка на скачивание в размере процентов а.

И когда вспоминаю со страхом Невесёлое это житьё, С бесприютною рыжею птахой Я родство ощущаю своё, Под чужую забившийся кровлю, В ожидании новых угроз. Не орёл, что питается кровью, Не владыка морей альбатрос, Не павлин, что устал от ужимок, И не филин, полуночный тать, Не гусак, заплывающий жиром, Потерявший способность летать. Не разбирай баррикады у Белого дома.

Для активации аккаунта, перейдите по ссылке, отправленной в письме на Ваш адрес электронной почты. Все стихи Александра Городницкого. Держать его, махину, Не мёд — со стороны. Напряжены их спины, Колени сведены. Их тяжкая работа Важней иных работ: Их них ослабни кто-то — И небо упадёт. Во тьме заплачут вдовы, Повыгорят поля, И встанет гриб лиловый, И кончится Земля.

А небо год от года Всё давит тяжелей, Дрожит оно от гуда Ракетных кораблей. Стоят они, ребята, Точёные тела, Поставлены когда-то — А смена не пришла. Их свет дневной не радует, Им ночью не до сна. Их красоту снарядами Уродует война. Стоят они, навеки, Уперши лбы в беду, Не боги — человеки, Привычные к труду.

И жить ещё надежде До той поры, пока Атланты небо держат На каменных руках. Если завтра война, если завтра в поход, Будь сегодня к походу готов. Дует с Волги степной суховей. Вячеслав наш Михайлович Молотов Принимает берлинских друзей. Карта мира верстается наново, Челядь пышный готовит банкет. Риббентроп преподносит Улановой Хризантем необъятный букет. И не знает закройщик из Люблина, Что сукно не кроить ему впредь, Что семья его будет загублена, Что в печи ему завтра гореть.

И не знают студенты из Таллина И литовский седой садовод, Что сгниют они волею Сталина Посреди туруханских болот. Пакт подписан о ненападении — Можно вина в бокалы разлить. Вся Европа сегодня поделена — Завтра Азию будем делить!

Смотрят гости на Кобу с опаскою. За стеною гуляет народ. Вождь великий сухое шампанское За немецкого фюрера пьёт. Голодная страна огнём обожжена, — Гражданская война, гражданская война. Гражданская война, гражданская война, Где жизни грош-цена, и Богу грош-цена.

Дымится за межой неубранная рожь, Где свой и где чужой, никак не разберёшь. Гражданская война, гражданская война, Где сыты от пшена и пьяны без вина. Где ждать напрасный труд счастливых перемен, Где пленных не берут и не сдаются в плен.

Гражданская война, гражданская война, Земля у всех одна и жизнь у всех одна, А пулю, что летит, не повернуть назад. Ты думал — враг убит, а оказалось — брат. И кровь не смоешь впредь с дрожащих рук своих, И легче умереть, чем убивать других. Гражданская война, гражданская война, Будь проклята она, будь проклята она! Спит в Донском монастыре Русское дворянство.

Взяв метели под уздцы, За стеной, как близнецы, Встали новостройки. Снятся графам их дворцы, А графиням — бубенцы Забубённой тройки. А в Донском монастыре — Время птичьих странствий.

Ах, усопший век баллад — Век гусарской чести! Дамы пиковые спят С Германами вместе. Под бессонною Москвой, Под зелёною травой Спит и нас не судит Век, что век закончил свой Без войны без мировой, Без вселенских сует. Вот и осень, — здравствуй! Век двадцатый на дворе, Тёплый дождик в сентябре, Лист летит в пространство.

А в Донском монастыре Сладко спится на заре Русскому дворянству. По мёрзлой земле мы идём за теплом: За белым металлом, за синим углём За синим углём да за длинным рублём. И карт не мусолить, и ночи без сна. По нашей буссоли приходит весна, И каша без соли — пуста и постна, И наша совесть чиста и честна. Ровесник плывёт рыбакам в невода, Ровесника гонит под камни вода, А письма идут неизвестно куда.

А в доме, где ждут, не уместна беда. И если тебе не пишу я с пути, Не слишком, родная, об этом грусти: На кой тебе чёрт получать от меня Обманные вести вчерашнего дня?

В промозглой мгле — ледоход, ледолом. За белым металлом, за синим углём. За синим углем — не за длинным рублём. Значит, стуже назло, мой седой собеседник, Мы холодный с тобой разменяли сезон. Нам подарит заря лебединые трели, Перестанет нас мучить подтаявший наст. Пусть болтают зазря о весеннем расстреле, — Эта горькая участь, авось, не про нас. Станут ночи светлы, и откроются реки, В океан устремится, спотыкаясь, вода. Нам уже не уплыть ни в варяги, ни в греки. Только сердце, как птица, забьётся, когда Туча белой отарой на сопке пасётся, И туда, где не знают ни шмона, ни драк, Уплывает устало колымское солнце, Луч последний роняя на тёмный барак.

Нас не встретят друзья, не обнимут подружки, Не дождётся нас мать, позабыла семья. Мы хлебнём чифиря из задымленной кружки И в родные опять возвратимся края, Где подушка бела и дома без охраны, Где зелёное поле и пение птиц, И блестят купола обезлюдевших храмов Золотой скорлупою пасхальных яиц. Почему так послушно пошли они в печь, За себя постоять не пытаясь? Почему, не стараясь хоть голой рукой С близстоящим разделаться немцем, Так и двигались молча тупою толпой, Сквозь Майданек и через Освенцим?

Вспоминаю, хотя вспоминать не хочу, О смертельной той газовой бане, Где никто из бредущих — в кадык палачу Не пытался вцепиться зубами. Почему так покорно толпа эта шла, Возникает вопрос невесёлый. Потому ль, что раздели их всех догола,— Человек же беспомощен голый?

Потому ль, что надежд берегла огонёк Их молитвы печальная фраза, Что внезапно еврейский вмешается Бог, И спасёт их от пули и газа? Лишь частично на это ответили мне Чёрно-белые старые снимки, Где Варшавское гетто пылает в огне, И дымятся бараки Треблинки.

Там закат пылает, ал, Меж лесного гуда. Только я там не бывал И уже не буду. Мне поведал альпинист Всё о перевале: Как там воздух горный чист, Как сияют дали. Там блестят на гранях скал Золотые руды. Перевал сейчас пурга Заметает снегом.

Там олень несёт рога, Задевая небо. Мной назвали перевал, Каменную груду. Там в заснеженном краю, У подножья ели, Парни песенку мою На привале пели.

Мной назвали перевал, Видный отовсюду. Потому что век иной Нынче на пороге. Перевал мой за спиной, — Нет туда дороги. Стужа свирепей к ночи, Тьмы на берега пали. Выела вьюга очи — Ино побредём дале. Боже, помоги, крепкий, Боже, помоги, святый. Глохнут подо льдом реки. Плоть мою недуг точит, Грудь мою тоска давит, Нет уже в ногах мочи — Ино побредём дале.

Господи, твой мир вечен — Сбереги от соблазна; Льстивые манят речи, Царская манит ласка: Три перста сложи вместе! Воют за плечом черти. Долго ли сии муки? Аж до самыя смерти. Жизнь, моя душа, где ты? Дышишь ли ты, жива ли? Голос мой услышь с ветром! Тлеет ли свеча в храме, Ангел ли в ночи тр у бит, В мёрзлой ли гниём яме, В чёрном ли горим срубе, Душу упокой, Боже, — Долго мы тебя ждали. Век наш на земле прожит Ино побредём дале.

Долго мы тебя ждали. Век наш на земле прожит. На материк, на материк Идёт последний караван. Опять пурга, опять зима Придёт, метелями звеня. Уйти в бега, сойти с ума — Теперь уж поздно для меня. Здесь горы дышат горячо, А память прошлого легла Зелёной тушью на плечо.

Я до весны, до корабля Не доживу когда-нибудь, Не пухом будет мне земля, А камнем ляжет мне на грудь. От злой тоски не матерись. Сегодня ты без спирта пьян: На материк, на материк Ушёл последний караван. Мне уснуть давно бы надо, Отчего же мне не спиться? Дразнит нас снежок апрельский, Манит нас уют домашний. Мне снежок — как не весенний, Дом чужой — не новоселье. Хоть похоже на веселье, Только всё же не веселье. У тебя сегодня — слякоть, В лужах — солнечные пятна.

Не спеши любовь оплакать, Подожди её обратно. Тебя повстречаю едва ли. Время меняется — нынче февраль, а не август. Смолкли оркестры, цветы на могилах увяли. Снег обметал ненадёжной свободы побеги, В тёмном краю появляется свет ненадолго. Не обольщайся бескровной и лёгкой победой, Не разбирай баррикады у Белого дома.

Вязнут в ушах о недавнем геройстве былины. Всем наплевать на смешную твою оборону. Вслед за игрушечным заговором Катилины Цезарь идёт, открывая дорогу Нерону. Снова в провинции кровь потекла, как водица, — Дым на Днестре и ненастье в излучине Дона.

Памятник этот ещё нам, дружок, пригодится — Не разбирай баррикады у Белого дома. Пусть говорят, что рубеж этот больше не нужен, — Скорбь о погибших, обманутых злая досада.

Всюду измена — противник внутри и снаружи, — Нас одолела ползучая эта осада. Пообветшала наивная детская догма. Бывший стукач обучает сегодня морали — Не разбирай баррикады у Белого дома. Скоро ли снова мы танковый грохот услышим, Ранней весной или поздним засушливым летом? В небе московском у края заснеженной крыши Дымный закат полыхает коричневым светом.

Старых врагов незаметно сменили другие, Сколько ни пей, эта чаша черна и бездонна. Не изживай о победной поре ностальгии, Не разбирай баррикады у Белого дома! Всё седина, да лысина, да кашель. Завидую родителям моим, Ни почестей, ни денег не снискавшим.

Завидую, со временем ценя В наследство мне доставшиеся гены Из жизни, недоступной для меня, Где не было обмана и измены. Ах, зачем ты судьбой одинокой горда — Не жена, не вдова, не невеста? А над Английским каналом огни, Над Английским каналом туманы. Ах, зачем мы с тобой в целом мире одни, Ах, зачем мы с тобой постоянны? Я, таежной глушью заверченный, От метелей совсем ослеп. Недоверчиво, недоверчиво Я гляжу на черный хлеб.

От его от высохшей корочки Нескупая дрожит ладонь. Разжигает огонь костерчики, Поджигает пожар огонь. Ты кусок в роток не тяни, браток, Ты сперва погляди вокруг: Может тот кусок для тебя сберег И не съел голодный друг. Ты на части хлеб аккуратно режь: Человек — что в ночи овраг. Может тот кусок, что ты сам не съешь, Съест и станет сильным враг. Снова путь неясен нам с вечера, Снова утром буран свиреп. Поскрипывают мачты над волной, На пенных гребнях вспыхивает солнце. Земная неизвестна нам тоска Под флагом со скрещенными костями, И никогда мы не умрем, пока Качаются светила над снастями!

Вьет вымпела попутный ветерок. Назло врагам живем мы, не старея. И если в ясный солнечный денек В последний раз запляшем мы на рее, — Мы вас во сне ухватим за бока, Мы к вам придем недобрыми вестями, И никогда мы не умрем, пока Качаются светила над снастями!

Слова подчас взрываются не сразу. Нам долго их опасность невдомек. Чуть тлеет посреди забытой фразы Безвредный синеватый огонек. Но боевая взведена пружина Под ворохом позднейших голосов.

Стучат неслышно и неудержимо Колесики невидимых часов. Мы позабудем их в веселом гаме Сверкающих и торопливых дней. И вдруг земля качнется под ногами: Чем дольше срок завода, тем сильней Ударит взрыв и помутится разум, Бессильная сомкнет ладони злость.

Слова, что брошены, взрываются не сразу, А сколько их еще не взорвалось! Минуя зыби медленные глыбы, В движенье обтекаемо-легки, Акулы, фантастические рыбы, Изогнутые стелют плавники. Глубинных армий боевые птицы, Рожденные для будущих побед, Как в давний век могли они явиться На свой подводный желтоватый свет?

Идут за каравеллами Колумба Акульи реактивные тела. Они обходят их по борту справа, От скорости вибрируя слегка. Стоцветием дюралевого сплава Стремительные светятся бока. Идут акулы, пеною одеты, Подобия подводного ферзя, Гряденьем термоядерной ракеты Беспечным современникам грозя; Еретикам нечесаным утеха, Молитвам христианским вопреки. И с палубы глядят на них без смеха Охочие до смеха моряки. Мне разлука с тобой знакома. Как у времени ни проси, Он горит у подъезда дома — Неуютный огонь такси, Чемодан мой несут родные, И зеленый огонь погас.

И плывут твои мостовые, Может, нынче в последний раз. Мне не ждать у твоих вокзалов, Не стоять на твоих мостах. Видно, времени было мало Мне прижиться в этих местах. Как приехавший, как впервые, Отвести не могу я глаз. Не вернуть уходящих суток Ненадежной шумихой встреч, Четких улиц твоих рисунок От распада не уберечь. Восстановят ли их живые, Вспоминая погибших нас?.. Когда на сердце тяжесть И холодно в груди, К ступеням Эрмитажа Ты в сумерки приди, Где без питья и хлеба, Забытые в веках, Атланты держат небо На каменных руках.

Держать его, махину — Не мед со стороны. Напряжены их спины, Колени сведены. Их тяжкая работа Важней иных работ: Из них ослабни кто-то — И небо упадет. Во тьме заплачут вдовы, Повыгорят поля, И встанет гриб лиловый, И кончится Земля.

А небо год от года Все давит тяжелей, Дрожит оно от гуда Ракетных кораблей. Стоят они, ребята, Точеные тела, — Поставлены когда-то, А смена не пришла.

Их свет дневной не радует, Им ночью не до сна. Их красоту снарядами Уродует война. Стоят они, навеки Уперши лбы в беду, Не боги — человеки, Привычные к труду. И жить еще надежде До той поры, пока Атланты небо держат На каменных руках. Не жди меня скоро, жена, — Опять закипает у борта Крутого посола волна. И дома порою ночною, Лишь только раскрою окно, Опять на ветру надо мною Тугое поет полотно.

Пусть чаек слепящие вспышки Горят надо мной в вышине, Мальчишки, мальчишки, мальчишки Пусть вечно завидуют мне. Протекают трюма, Льдом покрыта корма, Третьи сутки ни солнца, ни звезд. В океане зима, в океане зима — Мокрый снег да скрипучий норд-ост. Не сидеть мне сегодня В домашнем тепле И не мять мне ногами траву. Так ходи за меня по веселой земле, Так смотри за меня на Москву.

Там потоки людей В торопливой ходьбе, Там машины в четыре ряда. Ты ведь знаешь сама, Что дождаться меня нелегко. В океане зима, в океане зима, И до лета еще далеко. Бушует ливень проливной, Шумит волна во мгле.

Давайте выпьем в эту ночь За тех, кто на земле. Дымится разведенный спирт В химическом стекле. Мы будем пить за тех, кто спит Сегодня на земле. За тех, кому стучит в окно Серебряный восход, За тех, кто нас давным-давно, Наверное, не ждет. И пусть начальство не скрипит, Что мы навеселе, — Мы будем пить за тех, кто спит Сегодня на земле.

Чтоб был веселым их досуг Вдали от водных ям, Чтоб никогда не знать разлук Их завтрашним мужьям. Не место для земных обид У нас на корабле, — Мы будем пить за тех, кто спит Сегодня на земле. В канадской старой цитадели Разглядываем дотемна Значки полков, не бывших в деле, Оружие и ордена. А у ворот, как неживые, В медвежьих шапках хороши, Презрительные часовые Уперли в землю палаши.

Здесь полковым оркестрам рады Розовощекие задиры. Как здесь торжественны парады! Как здесь воинственны мундиры! Грохочут, салютуя, пушки С не знавших приступов стены.

Над Канадой, над Канадой Солнце низкое садится. Мне уснуть давно бы надо, — Отчего же мне не спится? Дразнит нас снежок апрельский, Манит нас уют домашний. Мне снежок — как не весенний, Дом чужой — не новоселье: Хоть похоже на веселье, Только все же — не веселье.

У тебя сегодня слякоть, В лужах солнечные пятна. Не спеши любовь оплакать, Подожди меня обратно. Над рекой Сестрой, над границею, Заскрипит сосна на ветру, И перо обронившей птицею Электричка уронит искру. Мне бы видеть сны распрекрасные, По звенящей лыжне бежать, — Отчего ж стою понапрасну я Возле бывшего рубежа?

Время всхолило дачи около, Мир по-новому поделя: Были Оллила да Куоккала — Нынче наша кругом земля. Ветер зимний здесь ноет тоненько, — Что ни песенка, то навет. Наши стриженые покойники Заселили ее навек. Не тобою, друг, было плачено, Ты в чужую беду не лезь. Небольшая кровь здесь потрачена, А большая — совсем не здесь.

Понапрасну ее мы отдали В позабывшейся той зиме, А большая кровь — в реке Одере, А большая кровь — в Колыме. И чего вспоминаю ради я Про чужой разоренный дом? Ах, бессонница, ты, бессонница, Отпусти меня, отпусти! Позабыты недочитанные книжки, Над прудами шумное веселье — Это бродят беззаботные мальчишки По аллеям парковым весенним. Им смеется солнышко в зените, Дразнят их далекие рассветы… Не женитесь, не женитесь, не женитесь, Не женитесь, поэты!

Ненадолго хватит вашего терпенья. Черный снег над головами кружит. Затерялись затупившиеся перья Между бабьих ленточек и кружев. Не нашел княжны упрямый витязь, Для стрельбы готовы пистолеты… Не женитесь, не женитесь, не женитесь, Не женитесь, поэты! Зимний вечер над Святыми над Горами, Зимний вечер, пасмурный и мглистый.

И грустит портрет в тяжелой раме, И зевают сонные туристы. Ткет метель серебряные нити, В белый пух надгробия одеты… Не женитесь, не женитесь, не женитесь, Не женитесь, поэты! Твое окно рассветным светом полно, Вчерашних туч ушел далекий фронт. А в Заполярье солнце всходит в полночь, На полчаса зайдя за горизонт.

И ты звенишь в асфальты каблучками, Спеша продолжить свой свободный труд. А в Заполярье зацветает камень И птицы перелетные орут. И будет все, как мы с тобой хотели, И будет день твой полон синевой. А в Заполярье мокрые метели, И замерзает в валенках конвой. И ты меня, наверное, не вспомнишь, — Меня теперь и помнить не резон, А в Заполярье солнце всходит в полночь, На полчаса зайдя за горизонт. Нам ночами июльскими не спать на сене, Не крутить нам по комнатам сладкий дым папирос.

Перелетные ангелы летят на север, И их нежные крылья обжигает мороз. Опускаются ангелы на крыши зданий, И на храмах покинутых ночуют они, А наутро снимаются в полет свой дальний, Потому что коротки весенние дни. И когда ветры теплые в лицо подуют И от лени последней ты свой выронишь лом, Это значит — навек твою башку седую Осенит избавление лебединым крылом. Вы не плачьте, братишечки, по давним семьям, Вы не врите, братишечки, про утраченный юг, — Перелетные ангелы летят на Север, И тяжелые крылья над тундрой поют.

Перейти на страницу книги "Стихи и песни сборник ". Небо на бумаге Автор: Пожелай себе удачи сборник Автор: Лучшие стихи и песни Автор: Моя кругосветная жизнь Автор: Воспоминания старого островитянина Автор: Возвращаясь из дальнего и очень непростого похода, Мишка Лисовин, конечно, понимал, что…. Маша — странная девушка с особенным отношением к жизни и людям: Ася Разумовская жила обычной жизнью, училась на ветеринара, по утрам бегала в парке. Настя не умеет притворяться — живет так, как подсказывает ей сердце.

Последние отступающие ледники, первые легендарные империи,…. Диана — певица, покорившая своим голосом миллионы людей. Она красива, талантлива и…. Серия дерзких ограблений озадачила уголовный розыск. Ловкий грабитель проникает в офисы,…. С выставки новейшего вооружения похищен уникальный прибор для борьбы с беспилотниками. Однажды в квартиру Софии ворвался ее бывший возлюбленный, украл их общую дочь Гортензию и….

Капитан Николай Астахов был в ярости — неужели в их городе появился серийный убийца? Всякое действие имеет противодействие, в правоте этого закона в полной мере убедился…. Отступающие фашисты спешно готовят к вывозу в Германию уникальную…. Впервые в жизни бандитское чутье подвело Прохора Кожухова. Кейси Картер всегда следовала правилам, пока случайная ошибка не испортила ее репутацию….

Бросив вызов сильным мира сего, Тимур рискует всем:

1 2 3 4 5 6