Skip to content
Псой Короленко Джесси Рассел

Пять женщин, предавшихся любви Ихара Сайкаку

У нас вы можете скачать книгу Пять женщин, предавшихся любви Ихара Сайкаку в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Письма, что доставляли ему каждый день, громоздились горой; дареные накидки с именными иероглифами, ненадеванные, валялись грудой. Подарками этими утолила бы свою жадность и старуха с реки Сандзуногавы [4], и даже многоопытный старьевщик не сумел бы определить их ценность. За такое легкомыслие следовало ожидать расплаты.

Люди качали головами и говорили: Но ведь сойти с этой дороги трудно. Между тем он сблизился с гетерой по имени Минагава. Их любовь не была обычной: Они собирали множество проворных шутов и заставляли их подражать колотушке ночного сторожа, писку летучей мыши; посылали к воротам старуху, что прислуживает гетерам, варить чай для прохожих [5], а сами распевали непристойные куплеты на мотив буддийских заклинаний; совершали поминальный обряд перед памятными табличками предков [6] со словами: Была среди них одна гетера высшего разряда, по имени Есидэаки.

И вот увидели у нее ниже поясницы белый лишай, который ей до сих пор удавалось скрывать. Сэйдзюро и Минагава распростерлись перед ней, уверяя, что она — живая богиня Бэдзайтэн [8], но вскоре их веселье пошло на убыль.

Вид раздетых женщин им опротивел. Они охладели к этой забаве, и у них пропал всякий интерес к ней. Уже не было времени скрыть следы распутства. Минагава расплакалась, за ней принялись плакать и все гетеры.

Положение было такое, что ничего не придумаешь, и только один из шутов, по прозвищу Дзяскэ — Темная Ночь, нисколько не растерялся. Будь он хоть в одной рубахе — не пропадет. Господин Сэйдзюро, не падай духом! Даже среди общего уныния эти слова показались забавными, и, словно они послужили закуской к вину, Сэйдзюро и Минагава снова принялись пить и в конце концов забыли о неприятностях.

Однако обращение с ними в доме свиданий совсем изменилось. Сколько они ни хлопали в ладоши, никто не отзывался; хотя пора уже было приступать к еде, кругом было тихо; когда они спросили чаю, им принесли в руках две чашки и тут же привернули фитили ламп. Отозвали и гетер одну за другой. Подобные перемены — в обычае этих домов любви. Нам сочувствуют, только пока у нас есть хоть один золотой за пазухой.

Для судьбы Минагавы все это было печально. Когда все ушли, она залилась слезами. Тут и Сэйдзюро совсем приуныл и решился даже расстаться с жизнью. Он лишь опасался, что Минагава скажет: Пока он раздумывал, как поступить, Минагава, подметив выражение его лица, сказала: Хотела бы и я последовать за вами, но что поделаешь: Мое занятие таково, что чувства мои — на срок.

Вот уж этого он не ожидал. Хоть она и гетера, но так порвать прежнюю близость… что за ничтожная душа! Нет, обычная женщина не смогла бы так поступить. С этими мыслями он, весь в слезах, собирался покинуть дом свиданий. Сэйдзюро обрадовался, но тут явились люди и оттащили их друг от друга. Минагава должна была вернуться к хозяину, а Сэйдзюро был отправлен под охраной в храм Эйкоин, покровительствующий его семье.

Сэйдзюро было в то время девятнадцать лет. Она уже не замечала весенних цветов; лунная осенняя ночь для нее была все равно что день; снег на рассвете не казался ей белым, и голос кукушки при заходе солнца не достигал ее слуха. Что праздник Бон [13] Праздник поминовения умерших. Наконец она совсем потеряла голову, страсть так и горела в ее взглядах, желание проявлялось в ее речах. И тем временем сами все влюбились в Сэйдзюро.

Домашняя швея уколола себя иголкой, написала кровью о том, что у нее на сердце, и послала ему. Девушка, прислуживающая в комнатах, обратилась к кому-то за помощью, и вот мужской рукой было написано послание, которое она и опустила в рукав [14] Рукав японского платья широкий и внизу зашит, образуя нечто вроде кармана. Горничная то и дело подавала в лавку чая, хотя там никто в нем не нуждался. Кормилица подходила к Сэйдзюро, совала ему в руки младенца, и тот оставлял свои следы у Сэйдзюро на коленях.

Муженек мой оказался никудышным, сейчас, говорят, отправился в Хиго, что в Кумамото, и там поступил на службу. Когда хозяйство наше распалось, я получила от него разводное письмо и теперь живу без мужа.

А по правде сказать, от природы я пухленькая, рот невелик и волосы немного завиваются…. Служанки тоже надоедали — когда, бывало, с черпачком к руке разливают суп из соленого тунца, то выберут лакомые кусочки и хлопочут: Такое внимание было ему и приятно, и досадно.

Служба в лавке пошла побоку, некогда было я вздохнуть: Между тем О-Нацу заручилась посредником и то и дело слала ему любовные письма, так что и Сэйдзюро впал в смятение. В душе он уже готов был пойти навстречу желаниям О-Нацу, но как это сделать? Дом полон людских глаз, вряд ли здесь могло что-нибудь выйти. Они только разжигали друг друга, обоих томила любовная страсть. День ото дня оба менялись в лице, спадали с тела.

Дошло до того, что для них стало радостью даже слышать голос друг друга. Ведь пока есть жизнь — есть и надежда. Но тут между ними встала невестка. Каждую-каждую ночь она накрепко запирает внутреннюю дверь, неусыпно следит за огнем, и вот скрип дверных роликов сделался для обоих страшнее грома небесного. На вершинах гор цветут вишни, женщины хвалятся своей наружностью, матери выводят напоказ привлекательных девушек.

Народные предания приписывают лисам и барсукам волшебные свойства и способность околдовывать людей. В доме Тадзимая все собрались в поле на весенний пикник.

Женщин усадили в носилки, а следом отправили Сэйдзюро наблюдать за порядком. Уже сосны Такасаго и Сонэ покрылись свежей хвоей, вид на песчаное побережье — как прекрасная песни. Деревенские ребятишки разгребают граблями опавшие листья, собирают весенние грибы, срывают фиалки и цветы тростника — интересное зрелище. И все женщины наперегонки рвали молодую траву, а там, где трава растет пореже, расстелили узорчатые циновки.

Море было спокойным, багрянец вечернего солнца соперничал с цветом рукавов женских одежд. Откупорили бочку с вином. Опьянение — вот в чем радость! Это был женский праздник, из мужчин — один лишь Сэйдзюро. Служанки пили вино чайными чашками, вспоминали о былом и плясали, хмельные, не хуже бабочек.

Они ни о чем не заботились и наслаждались не спеша, с таким видом, словно все эти поля принадлежат им. Но вот сбежались люди. С барабанным боем явились скоморохи. Они всегда ищут, где веселятся, и исполняют танцы в львиных масках.

Все обступили их, женщины — они охотницы до развлечений — не помня себя рвались посмотреть, отталкивая друг друга, и не могли оторваться. И скоморохи в свою очередь не покидали облюбованного места и показывали все штуки, какие умели. О— Нацу не смотрела на представление и оставалась одна за занавеской.

Она сделала вид, что ей не по себе, -зубы болят, кое-как подложила рукава своего кимоно в изголовье, пояс оставила незавязанным и, укрывшись за грудой в беспорядке наваленной одежды, притворно захрапела. Неприятная это была картина. Так уж умеют эти городские женщины в нужный момент позаботиться обо всем до мелочей, и в ловкости их тут не превзойдешь. Заметив, что О-Нацу осталась одна, Сэйдзюро проскользнул к ней боковой тропинкой между густыми соснами, и О-Нацу поманила его.

Прическа ее была в беспорядке, но им было не до того. Они не произнесли ни слова, сжали друг другу руки и забыли обо всем на свете. Лишь сердца у обоих трепетали от радости. Поэтому они не отрывали глаз от щели в занавеске, а о том, что позади, ничуть не беспокоились. Когда же, поднявшись, оглянулись — там стоит дровосек и с наслаждением смотрит, сбросив на землю вязанку и сжимая в руках свой нож, и на лице у него словно написано: Скоморохи, увидев, что Сэйдзюро вышел из-за занавески, прервали представление на самом интересном месте, и зрители были весьма разочарованы: Но горы уже покрылись густым туманом, и солнце склонилось к западу, поэтому все возвратились в Химэдзи.

Сэйдзюро, следуя позади всех, сказал скоморохам: Где же тут проведать об истине невестке, которая дальше своего носа ничего не видела! Не теряя времени переоделись и в пустой хибарке на побережье стали ждать лодку. В путешествие каждый отправляется по-своему.

Здесь и паломник, направляющийся в Исэ [16] местность в Японии, где находится большое количество древних храмов. Своего рода Мекка для японцев. Поистине, лодка с такими людьми — интересное зрелище. Каждый пусть вознесет про себя молитву, а сюда пожалуйте приношение для Сумиёси-сама [17]Сумиёси-сама — Бог покровитель путников на воде. Котелка, чтобы подогреть сакв, не было, в бочонок погружали суповые чашки, а закусывали сушеной летучей рыбой.

От двух-трех чашек, выпитых наспех, все захмелели. И вот, когда отошли от берега уже более чем на ри [19] мера длины, около 4 км. Оказалось, что этот человек оставил свой ящик с письмами в гостинице, хотя и привязал его к мечу. И вот, обернувшись к берегу, он завопил:. Пустились обратно и снова вошли в гавань. Все сердились, говоря, что сегодня пути не будет.

Наконец лодка пристала к берегу, а тут ее встретили посланные иа Химэдзи. О— Нацу и Сэйдзюро некуда было деваться. Но те, жестокосердные, не слушали их жалоб.

О-Нацу тут же посадили в глухие носилки, Сэйдзюро связали веревками и так доставили обоих в Химэдзи. С этого дня Сэйдзюро находился под домашним арестом.

Но даже и в такой печали он думал не о себе и твердил лишь одно: Так условлено было с О-Нацу, а теперь — о горе! Каждый день бесконечно долог! Жизнь мне уже опротивела! Не думая о стыде, о людском осуждении, он заливался слезами.

Наверное, таковы они и есть, настоящие мужские слезы! Людям, сторожившим его, жаль было на него смотреть, и целые дни они всячески его утешали. И О— Нацу была погружена в такую же печаль. Семь дней она отказывалась от пищи и послала божеству, что в Муро, свою просьбу о спасении жизни Сэйдзюро.

А ведь даже божество не во всем властно! Просят Будду о чем попало, что на ум взбредет и что заведомо невозможно исполнить, только голову морочат, право! Например, в прошлый праздник тоже — паломников явилось восемнадцать тысяч шестнадцать человек, и каждого обуревает жадность! Ни одного не было среди них, кто не просил бы чего-нибудь для себя. Противно было слушать их просьбы, но, поскольку они приносили пожертвования, что поделаешь, по должности бога выслушивал всё. И среди всех этих молящихся нашлась только одна истинно верующая.

Была она служанкой угольщика из Такасаго и ни о чем не просила; помолилась только, чтобы руки и ноги были у нее целы и чтобы ей можно было еще раз прийти сюда. С тем и ушла, но затем опять вернулась на минутку и сказала: Я этим не ведаю! А ты предалась любви, и вот какие страдания навлекла на себя. Своей жизнью ты не дорожишь, а она будет еще долгой.

Этот сон, который она увидела словно наяву, был так печален, что О-Нацу, проснувшись, долго не могла прийти в себя и всю ночь, до самого утра, провела в слезах.

Так и случилось, как было предсказано. Сэйд-зюро позвали и учинили ему совсем неожиданный допрос: Толки шли, что деньги украла перед побегом О-Нацу по наущению Сэйдзюро.

Обстоятельства сложились неблагоприятно для Сэйдзюро, он не смог оправдаться и — какое горе! Как же бренно наше существование! У каждого, кто был свидетелем этого, рукава промокли от слез, словно от вечернего дождя. И был ли кто-нибудь, кто не сокрушался? А немного спустя, в начале июня, перетряхивали зимнее платье и нашли те семьсот рё, только в другом месте: О— Нацу не знала о смерти Сэйдзюро и все волновалась за него, но вот однажды деревенские ребятишки пробежали друг за дружкой мимо дома, распевая: Считается, что эта песенка навела Сайкаку на мысль написать новеллу.

Услышав эту песенку, О-Нацу встревожилась и обратилась с вопросом к своей кормилице, но та не решилась ответить ей и только заплакала. Так значит, это правда! И рассудок О-Нацу помутился. Она выбежала из дому, замешалась в толпу ребятишек и первая подхватила: А потом слезы градом посыпались из ее глаз, но она сейчас же дико захохотала, выкрикивая: Ее прекрасное лицо исказилось, волосы растрепались. В безумии она отправилась по дороге куда глаза глядят.

Раз она зашла в горную деревушку и, застигнутая ночью, уснула прямо под открытым небом. Прислужницы, следовавшие за ней, тоже одна за другой теряли рассудок, в конце концов все они сошли с ума.

И вот они смыли кровь с травы к расчистили землю на месте казни, а в знак того, что здесь зарыто его тело, посадили сосну и дуб. И стало известно всем, что это могила Сэйдзюро. О— Нацу каждую ночь приходила сюда и молилась о душе возлюбленного. Наверное, в это время она видела пред собой Сэйдзюро таким, каким он был прежде.

Так шли дни, и вот, когда настал сотый день [24] день поминовения умершего. Имеет также значение амулета. Тогда ты вступишь на путь праведный. И мы все тоже дадим обет. И в тот же день сменила свое платье шестнадцатилетней на черную одежду монахини.

По утрам она спускалась в долину и носила оттуда воду, а вечером рвала цветы на вершинах гор, чтобы поставить их перед алтарем Будды.

Летом, не пропуская ни одной ночи, при светильнике читала сутры [26] буддийские проповеди. Видя это, люди всё больше восхищались ею и наконец стали говорить, что, должно быть, в ней снова явилась в этот мир Тюдзёхимэ [27] Дочь аристократа VIII в.

По преданию, вышила картину, изображающую превращение Будды, нитками, сделанными из волокон священного цветка — лотоса. Говорят, что даже в Тадзимая при виде ее кельи пробудилась вера, и те семьсот рё были отданы на помин души Сэйдзюро, для совершения полного обряда. В это время в Камикате сочинили пьесу о Сэйдзюро и О-Нацу и показывали ее везде, так что имена их стали известны по всей стране, до самых глухих деревень.

Так лодка их любви поплыла по новым волнам. А наша жизнь — пена на этих волнах — поистине достойна сожаления. Человеческой жизни положен предел, любви же нет предела. Был один человек, познавший бренность нашего бытия: Занимался он и бондарством, и день-деньской играли его руки долотом и рубанком, да на короткое мгновение поднимался над крышей дым от сжигаемых стружек.

Перебравшись из Тэммы [28]Тэмма — во времена Сайкаку пригород Нанивы. Жена его, как и он, происходила из глухой провинции, но кожа ее, даже на мочках ушей, была белая, что очень редко можно встретить у деревенских женщин, и походка такая, будто ноги ее не касались земли.

Когда исполнилось ей четырнадцать лет, ее семья не смогла уплатить в последний день года денежную треть оброка. Пришлось ей идти служить горничной в барский дом, в городе, и жила она там уже долгое время. Сметливая, она и со старой хозяйкой была почтительна, и молодой умела угодить. Даже младшие слуги не питали к ней неприязни.

В конце концов ей доверили ключи от кладовых, и многие думали: Но на путь любви она в то время еще не ступила и — увы! Если, бывало, кто-нибудь дернет ее в шутку за рукав или за подол, она без стеснения поднимает крик, и шутник сам жалеет о своей затее; так что в конце концов всякий боялся и словом с ней перемолвиться. Время года — начало осени, седьмое июля по лунному календарю. В доме готовились к празднику [30] Праздник, связанный с легендой о том, что в этот день, единственный день в году, встречаются Пастух и Ткачиха звезды Алтаир и Вега , разделенные Млечным Путем.

Собирались праздновать и слуги: Пошарили еще, и вот появились на свет старинные монетки, голая кукла без глаз и без носа, кривая мэнуки [32] узорная заклепка, скрепляющая лезвие ножа с рукояткой. Беда, право, с колодцем, который находится за оградой дома, да еще не имеет крышки! Когда наконец добрались до водоносного слоя, оказалось, что нижний обруч сруба разошелся, потому что выпали давным-давно поставленные заклепки.

Тут бондарь заметил, что какая-то скрюченная в три погибели бабка запрудила возле колодца воду и в образовавшейся лужице играет с живой ящерицей. А ты и не знал? Ее сажают в бамбуковое коленце и так сжигают. Если посыпать этим пеплом волосы той, что у тебя на сердце, увидишь, как влюбится в тебя!

Эту бабку звали когда-то Госпожой Младенцем с Супружеского пруда; занималась она тем, что устраивала женщинам выкидыши. Когда же за ней стали следить, она бросила свое жестокое ремесло и перебивалась кое-как, перемалывая на ручной мельнице гречневую муку для вермишели. А между тем она не очень прислушивалась к зову храмового колокола в Тэрамати и, храня воспоминания о своем низком ремесле, подумывала вновь заняться им. Она пустилась было рассказывать бондарю все эти страсти, но тот ее не слушал и все допытывался: Бондарь, который мог бы забыть о себе, но ни на минуту не забывал о той, что любил, сказал напрямик, постукивая по дну бочки:.

Да что там, когда сто раз уже слал ей весточку, а ответа нет! Наведу переправу через Хоригаву [33] Название реки в Осаке. Вот и рассею твои думки. Будь они у меня, разве я поскупился бы? К празднику Бон — кусок беленого холста из Нары, так, среднего сорта… я все выложил начистоту и прошу тебя уладить дело. За мою долгую жизнь я оказала услуги не одной тысяче людей, и такого случая не было, чтобы я оплошала. Еще до праздника хризантем [34] Праздник Хризантем отмечается 9 сентября по лунному календарю.

Ну не смешно ли? Чуть дело коснется любви — горы наобещают. И это в нашем бренном мире, где человек сегодня жив, а завтра — нет его! Есть в Тэмме семь чудес. Это касаби — огоньки, что появляются перед храмом Дайкёдзи; безрукий младенец из Симмэй; отпетая грешница из Со-нэдзаки; веревка для висельников из Одиннадцатого квартала; плачущий бонза из Кавасаки; смеющаяся кошка с улицы Икэдамати; обуглившийся ствол дерева с соловьиным гнездом.

И все это — проделки старых лис и барсуков. Да, черна душа человеческая! Это было в июле, двадцать восьмого дня. Уже погасли фонари под карнизами; уже и плясуны, что кричали до хрипоты и плясали напропалую, прощаясь с праздником [35] По-видимому, имеется в виду праздник Бон. Сон одолел даже собак на перекрестках. И в этот-то час та самая озорная бабка, к которой обратился со своей просьбой бондарь, высмотрела, что в главном флигеле дома, где служила О-Сэн, ворота еще приоткрыты.

Она ввалилась в дом, с грохотом задвинула за собой двери да так и растянулась на кухне. Голос ее прерывался, казалось, вот-вот она испустит дух. Однако, видя, что она еще подавала признаки жизни, стали ее окликать, попытались привести в чувство, и она сразу очнулась. Все, начиная с жены хозяина и госпожи — старой хозяйки, принялись расспрашивать: И вот что она рассказала. Возле дома господина Набэсимы запевали песни, как это делают Донэн и Дзимбэ — те, что в Киото.

Исполняли и ямакудоки, и мацудзукуси [36] Названия песен, исполняющихся вместе с танцами во время праздников, в том числе и во время праздника Бон — вот и я послушала с удовольствием, а потом пробралась через толпу мужчин вперед и стала смотреть, закрывшись веером.

Но людей и в темноте не проведешь — им в старухе мало толку. Уж я надела на белое платье черный пояс и повязала его по-модному, ну хоть бы на смех кто-нибудь увязался!

Вспомнила я былое и вот иду домой пригорю-нясь. Совсем уж была близко от ваших ворот, как вдруг догнал меня какой-то мужчина-красавец лет двадцати пяти и стал говорить: Еще день-другой осталось мне жить на этом свете — вот как бессердечна горничная О-Сэн!

Но мое чувство крепко во мне сидит. Не пройдет и неделя после моей смерти, как я всех в этом доме no-убиваю! Так он говорит, а у самого нос вытянут, от лица так и пышет, в глазах огонь. Ни дать ни взять тот… что идет самым первым во время очищения в Сумиёси! Впереди процессии идет кто-либо, представляющий Тэн-гу — мифическое существо, обитающее, по поверью, в горах Японии. Признаки Тэнгу — длинный нос, красное лицо, сверкающие глаза и крылья. Жуть меня взяла — ни жива ни мертва стала я… да так без памяти и прибежала к вам.

Хозяйка, говоря о своей горничной, называет ее просто Сэн. Если этот человек может прокормить жену да честен: Уже поздно ночью под руки проводили бабку в ее лачужку.

Пока она прикидывала, что бы еще предпринять, в окошко на восточной стороне проник утренний свет, от соседей донеслось постукивание огнива о кремень, заплакал младенец.

Бабка, обозлясь, прогнала москитов, забравшихся сквозь дырки в пологе и всю ночь кусавших ее, и той же рукой, которой ловила блоху у себя в юбках, достала с алтаря медяки — купить молодых овощей. Такова суета житейская… но почему-то и среди такой суеты люди наслаждаются супружеской близостью, и спальные циновки, что с вечера лежали изголовьем на юг, оказываются в беспорядке, несмотря на то что минувшая ночь проходила под знаком Крысы!

Поэтому обычно в эту ночь супруги избегают близости. Наконец заблестели лучи утреннего солнца. Чуть заметно повеял осенний ветерок.

Бабка повязала себе лоб, словно от головной боли, и даже сходила за советом к лекарю. Однако тратиться на лекарство она вовсе не собиралась, поэтому сама наложила в банку целебных трав.

И, как раз когда закипал первый отвар, в комнату через черный ход вошла О-Сэн. Своей дочки у меня нет, так вот, когда умру, ты уж отслужи по мне панихиду. Она достала со дна корзины, плетенной из китайской конопли, пару лиловых замшевых таби [40] носки с отделенным большим пальцем, которые носят в Японии.

В мешочке лежало разводное письмо — еще тех времен, когда муж разводился с ней. Письмо бабка выбросила, а мешочек и таби подала О-Сэн со словами: Чувства его, видно, глубокие, и, если ты оттолкнешь его, он другую не полюбит. Совет да любовь вам на долгие годы! Как познакомишься поближе, он тебе не покажется противным. Так она говорила, чтобы увлечь О-Сэн, и та, еще не увидев суженого, уже влюбилась в него. Уж не согнута ли у него спина — ведь он ремесленник!

Как выйдем, в тот же день к полудню остановимся либо в Морикути, либо в Хиракате, раздобудем футон [42] постельная принадлежность, стеганый тюфяк. Пока они совещались, перескакивая с одного на другое, послышался голос служанки Кумэ: Размести сиденья за домом у ограды, постели ковры — те, что с узором из цветов, приготовь рисовые пирожки в коробках.

Не забудь зубочистки и чайники с чаем. Помни, что около шести утра будет совершаться омовение! Сделаем прическу мицуори, а накидку достань ту, что с широкими рукавами, на персиковой подкладке… пояс — атласный, мышиного цвета, узорчатый, двойной ширины, с белыми гербами.

Не упустила ничего — ведь придут посмотреть и с соседних улиц. У слуг чтобы не было заплат на одежде. В Тэндзинбаси к младшей сестре к тому часу, когда она обычно встает от сна, велела послать навстречу паланкин. Все это хозяйка поручила О-Сэн, а сама изволила забраться под просторный полог. И до той минуты, пока она не заснула под звон колокольчиков, что по углам сетки, слуги по очереди махали веерами, навевая на нее прохладу.

Устраивается любование цветами [45] Одна из древних традиции в Японии. Устраивалось также любование осенними листьями клена, первым снегом и т. Поистине, суетность нынешних женщин безгранична. А хозяин еще больший мот: Заявил, что собирается в Цумуру на поклонение, приказал нести за собой парадную накидку и отбыл, а на самом деле, похоже, отправился развлекаться. Одиннадцатого августа, еще до рассвета, к упомянутой хитрой бабке тихонько постучали в ставень. В узелке оказалось пять связок медных денег, по одному моммэ [46] Мера веса, около 4 г.

Лежало там еще мерки две дробленого рису, сушеная макрель, да в мешок для амулетов были засунуты парные гребни, пестрый какаэоби — пояс с фартуком вместе, темное платье с белыми крапинками, поношенный спальный халат, украшенный традиционным узором, и носки из бумажной материи с прохудившимися пятками. Бабка подхватила узелок и быстро повела О-Сэн скрытой от людских глаз тропинкой. Когда тропинка кончилась, она сказала:. Вы только сведите меня с этим человеком, а сами возвращайтесь от Фусими назад с ночной лодкой.

Только они подошли к мосту Киёбаси, как навстречу им Кюсити, работник из того же дома, что О-Сэн. Идет узнать о своей очереди на уличное дежурство. А вот и подходящие попутчики! Давайте я понесу вещи. К счастью, и деньги на дорогу у меня с собой, так что я ни в чем вас не стесню…. Особенно Дайдзингу-сама [47] Богиня Аматэрасу, верховное божество в синтоистском пантеоне. Ей посвящен главный храм в Исэ. Навидались мы и наслышались о людях, которые таким поведением опозорили себя перед всем светом.

Нет, уж ты, сделай милость, не ходи с нами! Нужно быть верным спутником, и тогда небеса будут к тебе милостивы. Так что, если разрешит госпожа О-Сэн, я с вами пойду куда угодно, а на обратном пути побываем в столице, повеселимся денька три-четыре. Кстати, сейчас в Такао время любоваться листьями клена, а в Саге — самый грибной сезон. На улице Кавахарамати есть гостиница, в которой всегда останавливается наш хозяин, но там очень беспокойно.

Мы лучше снимем уютное помещеньице у моста Сандзе, с западной стороны, а вас, бабушка, отправим в храм Хонгандзи на богомолье. Мало— помалу осеннее солнце склонилось к вершинам гор Ямадзаки, и вот оно уже за стволами сосен, что растут в ряд на плотине реки Едогавы. Какой— то принаряженный мужчина сидел под ивой с таким видом, словно он кого-то ждет.

Подошли поближе, а это -как и было уговорено — бондарь. Бабка глазами дала ему понять, что минута неподходящая, и затем они поднялись на плотину, причем бондарь то уходил вперед, то отставал. Все шло не так, как было задумано! Человек вы, видно, хороший, так не заночуете ли с нами?

В полном виде звучала так: Я в вашем распоряжении. А у О-Сэн ведь есть такой защитник, как ты. Что же может случиться? Они вверили себя богу Касиме — покровителю путников, и в тот же день вся компания остановилась на ночлег вместе.

О— Сэн и бондарь искали случая перемолвиться о своих сердечных делах, но Кюсити был настороже. Он раздвинул в помещении все перегородки, а принимая вечернюю ванну, то и дело высовывал голову из бочки с водой, чтобы подсматривать потихоньку. Кюсити, не вставая с постели, протягивает руку и наклоняет глиняный светильник так, чтобы огонек скорее погас; однако бондарь поднимает ставню на окне: Стоит О— Сэн притворно захрапеть, как Кюсити придвигается к ней справа. Но бондарь и этого не пропустит, и сразу принимается отбивать веером такт, декламируя монолог одного из братьев Сога [50] Из пьесы знаменитого современника Сайкаку, драматурга Тикамацу, в которой фигурируют феодальные воины братья Сога.

Давно я об этом думаю и, как только кончится срок моей службы, пойду в послушницы при храме Фудо, что в Китано. Тут бабка посмотрела кругом себя и видит, что Кюсити, который вечером улегся с западной стороны, теперь оказался головой к югу. Во время богомолья — и такое безобразие! А бондарь — ну просто смех! Так всю ночь напролет они ставили друг другу рогатки в любви, а на следующий день подрядили лошадь от Осака-яма до Оцу и уселись на нее все вчетвером.

Со стороны смешно было смотреть, но когда люди не выспались и вдобавок едут не просто так, а с определенной целью, им не до того, как на них посмотрят да что скажут! Бондарь и Кюсити усадили О-Сэн между собой. Только Кюсити пожмет пальчик на ноге у О-Сэн, бондарь в свою очередь тронет ее за бочок — так, тайком да тишком, заигрывают с ней.

Никто из них не думал по-настоящему о поклонении богам, они не побывали ни в Найгу, ни в Ними, заглянули только в Гэгу [53] названия храмов в Исэ. Тогда Кюсити решил, что теперь-то уж он полный обладатель О-Сэн, и принялся выискивать и подносить ей различные сувениры.

Чтобы скоротать время до вечера, он отправился навестить приятеля, жившего у проезда Карасумару, а тем временем бабка и О-Сэн поспешно покинули гостиницу — будто бы поклониться богине Киёмидзу-сама. На улице Гионмати, у лавки поставщика бэнто [54] Еда, которую берут с собой на завтрак или на обед, уходя из дому обычно в специальных коробках. Едва О— Сэн вошла и поднялась в мезонин, как навстречу ей -бондарь. Тут они, по обычаю, обменялись чарками в знак сговора на будущее, а потом бабка спустилась вниз и принялась за чай, да так, словно не могла от него оторваться, и все приговаривала: На этом сочли союз заключенным, и бондарь с дневной лодкой вернулся в Осаку.

А бабка и О-Сэн возвратились в гостиницу и сразу объявили, что немедленно отправляются домой. Сколько ни удерживал их Кюсити, убеждая, что нужно хоть два-три дня походить по Киото, О-Сэн ему отвечала: Каково будет, если хозяйка подумает, что я загуляла с мужчиной? Обратились было к Кюсити с просьбой взять их сверток с вещами. Отправили бы тебя прямо до места в паланкине или с лошадью. Так нет, изволила убежать тайком!

А на чьи деньги куплены все эти гостинцы? Таких вещей не делают, даже если с мужем идут! Ты вернулась не одна. Стелите ложе — поздравляйте Кюсити и Сэн с прибытием!

Ее-то дело женское, это Кюсити подбил дуру на грех! Никаких оправданий Кюсити не приняла; невиновный, он был заподозрен и лишился места. Не дождались даже пятого дня сентября, когда меняются работники. После этого он не один срок отслужил в Китахаме у торговца рисом по имени Бидзэн и взял себе в жены одну из тамошних потаскушек, звали ее Хатихаси-нотё. Теперь он содержит лавочку, где подают суси [55] рыба, моченная в вине; также и рис с добавлением суси.

Что до О— Сэн, то она продолжала благополучно свою службу, однако никак не могла забыть недолгую любовь бондаря в мезонине на улице Гиопмати. Чувства ее пришли в смятение, она уж дня от ночи не отличала, за собой не смотрела, -не соблюдала даже того, что полагается всякой женщине.

Неприглядным стал ее внешний вид, и чахла она день ото дня. Как раз в это время петух ни с того ни с сего стал кукарекать к ночи; в большом котле сама собою завелась ржавчина и выпало дно; хорошо растертое мисо [56] густая масса из соевых бобов с различными специями.

Из мисо приготовляют суп, оно служит приправой к мясу и проч. Ничего противоестественного во всем этом не было, однако люди забеспокоились, и тут кто-то сказал, что все это насылает бондарь. Дело казалось непростым, ведь Сэн всегда твердила, что если и пойдет замуж, то уж во всяком случае не за ремесленника. Но, по мнению бабки, на такую строптивость не следовало обращать внимания. Чем бы человек ни занимался, лишь бы умел зарабатывать на жизнь.

Словом, судили и рядили по-всякому, затем потолковали с бондарем и заключили брачное соглашение. Не мешкая, справили О-Сэн платья, какие положены замужней женщине, вычернили ей зубы [57] Замужние женщины в феодальной Японии покрывали зубы черным лаком.

Всего вещей получилось счетом двадцать три штуки. Вручили О-Сэн еще две сотни серебряных монет и так ввели ее в дом бондаря. Оказалось, что они подошли друг другу, а потому и удача их дом не оставляла. Муж усердно гнул спину над своими изделиями, жена научилась ткать материю в полоску да красить ее фиолетовой краской, что получают из камфарного дерева. И так как они трудились не покладая рук с рассвета до сумерек, то и в разгаре лета в канун праздника Бон, и зимой в последний день года не приходилось им сказываться ушедшими из дому!

О— Сэн очень заботилась о муже. Выдастся снежный день с холодным ветром -она укутывает рис, чтобы не остыл до его прихода.

Летом сидит с веером у изголовья, чтобы ему лучше спалось. Отлучится он — она с вечера накрепко запирает ворота. На других мужчин и не взглянет. Шел месяц за месяцем, год за годом в любви и согласии, народилось у них уже двое детей. Но О-Сэн по-прежнему не забывала заботиться о муже. И все же женщины непостоянный народ! От искусных разговоров о любви начинают грезить наяву; что ни увидят в пьесах, которые ставятся в Дотонбори [59] район в южной части Осаки, где помещалось много театров. И тогда куда девается ее бережливость!

Пусть топливо зря горит в очаге — она и не взглянет. Растает и потечет соль, зажгут, где не нужно, светильник — ей все равно! Хозяйство приходит в упадок, а она об одном лишь думает: Что может быть страшнее таких отношений между супругами?

Умер муж, и не миновала еще поминальная неделя, а она уже нового ищет. Муж оставил ее — она пять и семь раз заводит новые связи. Вот в высокородных семьях и намека нет на что-либо подобное. Женщина там всю свою жизнь связывает с одним мужчиной, и, если что-нибудь мешает ей, она, даже если молода годами, пойдет в монахини либо в храм Домёдэи в Кавати, либо в храм Хоккэдзи в Нанто. А все-таки… И в этих семьях сколько хочешь женщин, которые тайно заводят любовников на стороне.

Муж не хочет огласки и без лишнего шума отправляет провинившуюся к ее родителям. Но случись ему даже застать ее на месте преступления, и тут — стыдно сказать! Такой снисходительностью женщине спасают жизнь [60] Во времена Сайкаку неверность жены каралась смертью. А ведь есть на свете божество, есть возмездие, и дурные дела, как их ни прячь, непременно дадут себя знать. Выходит, человек должен опасаться ложного пути. Хотя зубочистка из криптомерии, но век ее недолог [61] Зубочистки делались для прочности из дерева криптомерии.

Но после употребления ее выбрасывали, т е. Если соблаговолите прибыть, доставите чрезвычайную радость. В нашей жизни месяцы и годы проходят как сон. Вот наступила и пятидесятая годовщина смерти отца Тёдзаэмона. Радостно, что сам Тёдзаэмон еще здравствует и может совершить поминальный обряд.

С древности ведется так: А после этого делай что хочешь, с тебя не спросится. Поскольку это были последние поминки, расходов не жалели, устроили все чин по чину. Собрались соседки, что обычно заходили помочь по хозяйству, привели в порядок хозяйскую утварь — кувшины, тарелки, миски, блюдца. Каждую вещь перетерли и составили все в посудный шкаф. Жена бондаря, издавна пользовавшаяся благосклонностью хозяев дома, тоже пришла предложить свои услуги по кухне.

И так как она всегда слыла искусницей, хозяйка сказала: О— Сэн, осмотревшись, принялась затейливо укладывать на подносе мандзю -сладкие пирожки с начинкой из бобов, госёгаки — красную хурму с мелкими семечками, китайские орехи, сухое печенье из рисовой муки, называемое ракуган, зубочистки из дерева криптомерии.

Случилось так, что как раз в это время хозяин Тёдзаэмон хотел достать с полки ирэкобати — миски, которые вкладываются одна в другую, но уронил их О-Сэн на голову, и ее красиво уложенная прическа сразу же растрепалась.

Хозяина это огорчило, но О-Сэн успокоила его: Тут она попалась на глаза жене Тёдзаэмона, и у той возникли подозрения. Что бы это могло значить? О— Сэн, не чувствуя за собой никакой вины, спокойно рассказала все, как было: Конечно, если лечь второпях, даже без изголовья, то волосы распустятся.

И это на склоне лет, в день родительских поминок! Все сасими [63] мелко наструганная сырая рыба. Иметь женой такую ревнивую женщину… не иначе это возмездие, посланное Тёдзаэмону! О— Сэн, хоть ей и было очень неприятно, молча терпела попреки, но ее все больше разбирала досада. Не прошло много времени, как эти мысли разбудили в ней страсть.

Она украдкой сговорилась с Тёдзаэмоном, и теперь они ждали только подходящего случая. Второй год Тэйкё, январь месяц. Состоит в том, что по очереди тянут спутанные в пучке веревки. Вытянувший меченую веревку получает приз. Для женщин это весенняя забава — развлекаются всю ночь напролет, наперебой тянут веревки. Кто, проиграв, сразу уходит домой, а кто, раз выиграв, продолжает без устали. Иная сама не заметит, как начинает клевать носом.

У бондаря светильник уже едва горел, муж, утомленный дневным трудом, спал так крепко, что, кажется, схвати его за нос — и то не проснется. В это время О-Сэн вернулась домой, и Тёдзаэмон, последовав за нею, заявил, что пришла пора выполнить их тайный уговор.

О— Сэн не возражала и тихонько провела его в дом. Вот каково было начало их любви. Они уже распустили шнурки нижнего белья, как вдруг бондарь открыл глаза и закричал:.

Что же касается О-Сэн, то она сразу поняла, что ей не уйти от судьбы. Взяла она стамеску, проткнула себе грудь и тут же умерла. Ее мертвое тело было выставлено на публичный позор рядом с ее легкомысленным любовником. Сложили о них разные песни, и имена их стали известны людям по всей стране, до самых далеких провинций. По календарю первый день новой луны второго года Тэнвы [66] г.

В Японии летосчисление ведется по годам царствования императоров. Все записанное в этот день принесет удачу. Второй день — день женщины. С самой древности, с века богов, птицы, познавшие тайны любви, учат науке страсти [67] По народным верованиям, впервые людей научили любви птицы. Потому и нет конца проказам мужчин и женщин. Жила тогда одна красавица — жена придворного составителя календарей.

Молва о ней с уст не сходила, кажется, горы бы сдвинула страсть, возбужденная ею в столице. Брови ее могли поспорить с лавром, с лунным серпом на праздничной колеснице. Обликом она была как первые вишни в Киё-мидзу, когда они вот-вот начнут расцветать, а прелесть ее губ напоминала багряные листья кленов горы Такао. Немало сложили об этом песен. Дом их находился в проезде Муромати. Даже в огромной столице, среди тогдашних щеголих, блиставших модными нарядами, не найти было второй такой, как она.

Все больше расцветает весна, заставляя трепетать человеческое сердце. В эту пору глицинии в Ясуи — словно лиловые облака, даже краски сосен блекнут рядом с ними.

Здесь по вечерам толпятся люди, и гора Хигасияма дивится такому множеству людей. Уж очень они выделялись, всех превосходили своей внешностью. Беспечно тратя то, что им оставили родители, они от первого до последнего числа месяца развлекались любовью, не пропуская ни одного дня. Вчера встречали рассвет в Симабаре с гейшами Морокоси, Ханасаки, Каору, Такахаси; сегодня — в театре на Сидзёгаваре с актерами Таканакой Ки-тидэабуро, Карамацу Касэн, Фудзитой Китидэабу-ро, Мицусэ Сакон… что с мужчинами, что с женщинами — каким только любовным утехам они не предавались!

Однажды после представления все сидели в ресторане Мацуя. Говорили о том, что ни разу до сегодняшнего дня не появлялось на улицах столько миловидных простушек. Это обещало необычное развлечение. Однако женщины большей частью проезжали в носилках, и разглядеть их лица, к сожалению, нельзя было.

В толпе же, что беспорядочно сновала здесь, хотя и не было дурнушек, но зато не встречалось и такой, которую можно назвать красавицей. Тем не менее они решили взять всех хорошеньких на заметку. Придвинули тушечницу, бумагу и приступили к описанию: Шея длинная, стройная, разрез глаз четкий, линия волос надо лбом естественна и красива.

Нос несколько крупнее, чем нужно, но не слишком. На левом рукаве рисунок от руки: Такой рисунок на платье говорит, во всяком случае, о необычных для женщины склонностях.

Пояс из рубчатого бархата в клетку, на голове повязка, какие носят при дворе, таби светлого шелка, гэга на коже, с тройным шнурком. Походка неслышная, движения бедер естественные. Да, муженьку ее повезло, черт его побери!

Весь их пыл сразу пропал. За ней идет девушка лет шестнадцати, больше ей не дашь. Слева от нее, вероятно, мать, справа — монахиня в черном одеянии. Целая толпа служанок и мужчины-телохранители. Значит, в семье ее очень берегут. Казалось, что такая должна быть еще не замужем, но нет — зубы вычернены, брови выбриты. Личико круглое, миловидное, в глазах блестит ум, уши изящной формы, пальцы рук и ног холеные, кожа нежная, белая. Нижнее платье желтое, без рисунка, на среднем по лиловому фону белые крапинки, верхнее — из атласа мышиного цвета с мелким шитьем, изображающим воробьев.

Клетчатый пояс оставляет грудь открытой [68] Широкий пояс на женском кимоно обычно повязывается так, что он закрывает часть груди. На лакированной шляпе металлические шпильки и шнурки, свитые из бумажных полос. На первый взгляд эта женщина была очень привлекательна, но присмотрелись — а у нее, оказывается, сбоку на лице шрам размером более чем в полвершка. Не похоже, чтобы он был у нее от рождения.

Следующей — лет двадцать с небольшим. Платье из бумажной материи, домотканое, в полоску. Даже подкладка в заплатах, и видно, что женщина стыдится, когда ветер заворачивает полу. Пояс ее, наверное, перешит из хаори [69] верхняя накидка.

На волосах ватная накладка, а сами волосы — когда только касался их гребень? Так она шла одиноко, равнодушная к своей внешности. Однако черты ее лица были безупречны. Послали потихоньку проследить за ней и узнали, что это табачница, живущая за проездом Сэй-гандзи.

Положение невысокое, и все же у каждого в груди закурилась дымком нежность к табачнице. Но вот появилась женщина лет двадцати семи, щегольски наряженная. Три платья с короткими рукавами из двойного черного шелка, с пурпурной каймой по подолу; изнутри просвечивает вышитый золотом герб.

Широкий пояс из китайской ткани в частую полоску завязан спереди. Шляпа, какую носит Увамура Кития [70] артист, игравший во времена Сайкаку женские роли. Идет мелкими шажками, покачивая бедрами. У каждой из трех служанок, сопровождающих ее, на руках по ребенку.

И самое смешное, что дети, как видно, погодки. Она шла и делала вид, что не слышит, как они сзади зовут ее: Таков уж людской обычай — детей называют цветами, пока они не появились на свет. Следующей была девушка всего четырнадцати лет, с удобством расположившаяся в носилках. Свободно спадающие назад волосы на концах чуть подвернуты и перевязаны сложенным в несколько раз куском алого шелка, а спереди разделены пробором, как у юноши, и на макушке подхвачены бумажным жгутом золотого цвета.

В них небрежно воткнут нарядный гребень размером больше обычного. Красота этой девушки настолько бросалась в глаза, что не было необходимости описывать ее подробно. Нижнее платье из белого атласа, разрисовано тушью, верхнее — из той же материи, но переливчатое, с вышитым павлином, который просвечивает сквозь наброшенную сверху сетку из китайской ткани. К этому тщательно обдуманному туалету — мягкий пестрый пояс, на босых ногах — обувь с бумажными завязками. Модную шляпу за ней несут слуги, а сама она заслонилась веткой цветущей глицинии и словно без слов говорит: Всех красоток, что перевидали сегодня, сразу затмила она.

Всем захотелось узнать ее имя, и проходящие ответили: Известно, что холостому мужчине доступны все развлечения, но даже и ему вечерами становится тоскливо без жены.

Так было и с неким придворным составителем календарей. Долгое время он оставался холостяком. И это в столице, где нашлись бы женщины и на разборчивый вкус! Но он желал найти жену, выдающуюся и по душевным качествам, и по внешности, поэтому трудно было ему подобрать подругу себе по сердцу.

А когда увидел, то сразу уверился: На улице Симо-татиури-карасумару, одной из тех, которые ведут ко дворцу, жила тогда известная всем сваха О-Нару, по прозвищу Говорливая. С тех пор ни первые цветы вишен весной, ни ранняя осенняя луна не привлекали его взора — так он был поглощен супружескими обязанностями.

О— Сан уделяла много внимания рукоделию, за которым женщины проводят дни с утра до ночи. Она самолично возилась с индийской пряжей, а служанок сажала ткать. Она заботилась о добром имени своего мужа, превыше всего ставила бережливость -не давала расходовать лишнее топливо, тщательно вела книги домашних расходов… словом, была образцовой хозяйкой купеческого дома. Но вот однажды пришлось хозяину ехать по делам на восток, в Эдо.

Не хотелось ему оставлять столицу, да что поделаешь, раз жизнь этого требует! Собравшись в дорогу, он отправился в проезд Муромати к родителям своей жены и сообщил им о своей поездке. Родители, беспокоясь о том, справится ли дочь с хозяйством в отсутствие мужа, решили подыскать смышленого человека, чтобы поручить ему ведение дел. И для О-Сан в хлопотах по дому он был бы опорой. Повсюду одинаково родители пекутся о своих детях. Этот парень был от природы честен, за модой не гнался — волос надо лбом не выбривал и рукава носил узкие, едва в четыре вершка шириной.

Уже придя в возраст, он не только не надевал плетеной шляпы, но и клинка себе не завел [76] Т. В феодальной Японии представители торгового сословия имели право носить один меч, в отличие от дворян, носивших два. Изголовьем ему служили счеты, и даже во сне все ночи напролет он строил планы, как бы скопить деньжонок. После прижигания ожог для дезинфекции посыпали солью. А так как известно было, что у горничной Рин легкая рука, то он и обратился к ней со своей просьбой.

Рин приготовила скрученные травинки чернобыльника и постелила у своего зеркала свернутый в несколько раз полосатый бумажный тюфяк. Первые прижигания Моэмон кое-как стерпел.

Чем дальше, тем сильнее жгло, и Моэмон с нетерпением ждал, когда же наконец ожоги присыплют солью. Моксу, как и полагалось, ставили вдоль позвоночника сверху вниз, кожа на спине покрывалась морщинами, и страдания были невыносимы, но, понимая, как трудно руке, которая ставит моксу, Моэмон переносил боль, зажмурив глаза и сжав зубы. При виде этого Рин стало жаль его. Она принялась руками тушить тлеющую моксу, стала растирать его тело и сама не заметила, как в сердце ее закралась нежность к Моэмону.

Вначале никто не знал о ее тайных терзаниях, затем пошли разговоры, и слухи достигли ушей госпожи О-Сан. Но Рин уже не могла справиться с собой. Рин была простого воспитания, где ей было уметь писать!

Она очень горевала, что не может прибегнуть к помощи кисти, и даже Кюсити, парень из лавки, возбуждал ее зависть умением кое-как нацарапать несколько иероглифов, что хранились у него в памяти. Она было попросила его потихоньку, но — увы! Госпожа О-Сан, отправляя послание в Эдо, предложила Рин заодно написать для нее любовное письмецо.

Легко скользя кистью по бумаге, она адресовала его коротко: Рин, обрадовавшись, ждала подходящего случая, и вот как-то раз из лавки позвали: Он написал затейливый ответ и потихоньку передал его влюбленной горничной. Но та не могла его прочитать и, выбрав момент, когда хозяйка была в хорошем настроении, показала своей госпоже.

Неужели больше нет мужчин на белом свете? На этот раз послание тронуло Моэмона. Он уже сожалел, что так посмеялся над Рин, и в теплых выражениях составил ей ответ, пообещав, что обязательно встретится с ней в ночь на пятнадцатое число, когда все будут ожидать полнолуния [78] В ночь полнолуния горожане, особенно торговцы, молились о том, чтобы в доме был достаток. Теперь О-Сан и бывшие при ней женщины хохотали во всю мочь. Нарядившись в бумажный ночной халат без подкладки, она заняла обычное место Рин, чтобы ждать там до рассвета.

Но она сама не заметила, как уснула сладким сном. Было условлено, что служанки, все, сколько есть, прибегут, едва госпожа О-Сан подаст голос. Они притаились кто где с палками и свечами наготове. Но они еще с вечера были утомлены от шума и суеты, и сон понемногу одолел их. О-Сан проснулась и удивилась, что изголовье под ее головой сдвинуто, постель в беспорядке, пояс развязан и отброшен, рядом почему-то валяются листки ханагами….

Она себя не помнила от стыда.

Posted in История